Сворачиваюсь в комок, так туго, как только могу, натягиваю одеяло на голову и снова кричу в подушку. И снова, и снова, и снова, пока у меня не начинает болеть голова и ломить все тело, как будто я подхватила грипп. Он довел меня до болезни.
Я говорю себе, что Сэм не стал бы лгать о смерти моего отца, даже если б мама и соврала. Нет, отец мертв. Это точно.
Но, когда закрываю глаза, я по-прежнему представляю, как он стоит возле моей кровати.
И улыбается.
Я знаю, что должна отдать это письмо маме. Должна сознаться ей, что прочитала его. Но я не могу, только не сейчас. Мне приходится прилагать все силы, какие у меня есть, просто для… просто для того, чтобы дышать.
Когда мама приходит сказать мне, что ужин готов, требуется еще больше сил, чтобы притвориться, будто мир остался прежним, нормальным.
Как будто я осталась нормальной.
Но я хорошо умею притворяться… как и мой отец.
Я так и знала, что слишком близкие любовные отношения Далии и Ланни дадут трещину; слишком жарко горели их сердца, это не могло тянуться долго. Но как скажется такой разрыв на Ланни, в ее-то возрасте? Я боюсь, что это расставание, вдобавок к стрессу, который вот-вот обрушится на нас всех, может вызвать у моей дочери настоящие проблемы. Она сильная, но отнюдь не неуязвимая – как и я.
Если вся эта пакость со съемками документального фильма – не пустые слова, если они действительно здесь, мне нужно очень серьезно обдумать наше будущее в Стилл-хауз-Лейк. Было бы славно, если б наши соседи в едином порыве выступили против них, но я сомневаюсь, что такое случится. Слишком многие с самого начала невзлюбили меня, а еще большему числу не понравилось то, как закончилось дело с местным копом Лэнселом Грэмом, хотя он определенно заслужил это. И если им под нос сунут микрофон, у них появится шанс высказать свое недовольство.
Я не могу подставить своих детей под перекрестный огонь – снова. Только не это.
Курица с терияки уже готовится – мы с Коннором и Сэмом наслаждаемся процессом, хотя на кухне тесновато. Сэм ухитряется поцеловать меня, когда я протискиваюсь мимо него, чтобы поставить рис на плиту, и на обратном пути я возвращаю этот поцелуй. Мой сын лишь закатывает на это глаза и продолжает шинковать капусту для кисло-сладкого салата.
– Это должна была делать Ланни, – ворчит он.
– Ей сейчас плохо, – говорю я ему. – Ты же не против, верно?
Он отвечает, что не против, хотя на самом деле против. Сэм говорит:
– Я узнавал у Хавьера. За последнюю пару месяцев в тире не было ни одного нового посетителя, помимо обычных туристов. Никто не упражнялся в стрельбе с дальних дистанций, не считая охотников, которых он уже знает.
Сэм имеет в виду – нет свидетельств того, что снайпер появлялся в городе и тренировался в тире, чтобы убрать нас. Конечно же, если этот снайпер – наемный убийца, у него нет никаких причин являться в тир Хавьера; он может практиковаться где-нибудь еще, далеко отсюда; может приехать, сделать свое дело и уехать. Отсутствие улик мало успокаивает, и мы оба это знаем.
Пока курица готовится, Сэм выходит из кухни, замечает почту, которую Ланни оставила на стойке, и начинает рыться в ней. Берет большой конверт из плотной бумаги, вскрывает его, заглядывает внутрь и достает оттуда тонкую тетрадь в черной обложке. Открывает первую страницу… и просто замирает.
Его полная неподвижность привлекает мое внимание, и когда Сэм шевелится, я вижу что-то в его глазах. Я не хочу, чтобы Коннор тоже увидел это «что-то». Поэтому заставляю себя улыбнуться и сказать:
– Коннор, сними рис через пять минут, хорошо? Сэм… – Жестом приглашаю его за собой, и он отмерзает достаточно, чтобы последовать моему приглашению. В руках он по-прежнему держит тетрадь вместе с конвертом.
Когда мы входим в кабинет, я закрываю дверь и прислоняюсь к ней.
– В чем дело?
– Дневник, – говорит Сэм. – Я узнал этот почерк. Это писала Кэлли.
– Это прислали из прокуратуры?
Забираю у него конверт и проверяю обратный адрес. Это абонентский ящик почты. Никакого имени. Я чувствую, как моя шея покрывается гусиной кожей. «Что-то здесь не так».
– Мне никогда не говорили, что его нашли, – произносит Сэм. – Полагаю, кто-то обнаружил его и послал мне как ближайшему родственнику. – Он открывает дневник и листает страницы. Останавливается. – Вот здесь она говорит о том, как разыскивала меня и обнаружила, что я в командировке. Где-то у меня было ее первое письмо. Я сохранил их все.
Я слышу, насколько сильно это бьет по нему. Не могу себе представить, каково это: видеть отблески жизни, полной самых светлых надежд, и знать, что эта жизнь была резко и жестоко оборвана.
– Сэм… – Не знаю, нужно ли говорить ему, что мне жаль. Даже не знаю, жаль ли ему самому. Может быть, это послание – добрый знак. Может быть, оно как-то поможет ему справиться с застарелым горем. – Сэм, возможно, тебе следует остановиться. Мы не знаем, кто прислал этот дневник.
Сэм не слушает меня. Он читает и тихо смеется.
