Слегка помедлив, ожидая, что его окликнут, позовут, чтобы что-то еще сказать, объяснить, чтобы расставание было более мирным, эмир Нариман вышел за калитку, постоял несколько секунд, прислушиваясь к тому, что происходит в доме, который он только что покинул. Но ничего не услышал. Дом словно вымер, хотя, помимо старого Абдурагима и Наби, там должна была находиться еще жена Наби Аймесей с двумя дочерьми и двумя сыновьями, которых он в этот свой визит так и не увидел и не услышал. Старшего сына он видел еще ребенком. О рождении второго жена сообщила Нариману по телефону, между делом. Может быть, за семь лет отсутствия Наримана Аймесей еще успела кого-то родить – этого Нариман не знал, и Гульнара ничего ему не сообщала – может быть, просто не сочла это важным. Малышу в любом случае положено уже спать. Тогда понятна тишина в доме. В окне второго этажа только что покинутого эмиром дома горел слабый приглушенный свет. И Нариман Бацаев живо представил себе картину: в маленькой комнатке спит на диване малыш, а неподалеку стоит горящий торшер, на котором висят детские стираные заштопанные колготки, которые по очереди носили старшие братья. А Аймесей склонилась над малышом и что-то шепчет ему на ушко. Может быть, даже поет колыбельную песню. У нее же, помнится, глубокий и низкий грудной голос, которым сама Аймесей даже гордится. Но эта картина только промелькнула перед мысленным взором эмира и даже не заставила его остановиться. Он вдруг осознал, что представляет Аймесей по-прежнему молодой, какой видел ее когда-то, а ведь она, скорее всего, постарела так же, как и Наби. И седины в волосах, скорее всего, у нее не меньше, чем у мужа, – они же, кажется, ровесники, или даже жена чуть старше. Но ему не было до нее дела. В молодости Аймесей была статной, фигуристой женщиной, чем сильно отличалась от всегда полноватой Гульнары, жены Наримана. Но у Гульнары было светлое привлекательное лицо и ярко-синие, обычно не свойственные дагестанкам, глаза. А у Аймесей лицо было ничем не примечательное, обыденное, смуглое и слегка унылое. Нариману когда-то очень хотелось, чтобы жены живущих через дорогу друзей тоже подружились, но женщины как-то не тянулись друг к другу, и дружбы между ними не возникло. Слишком разные они были. Гульнара – радостная, живая, улыбчивая, Аймесей – всегда жалующаяся на судьбу, на своих родителей, на мужа, на родителей мужа и всех считающая виноватыми, что у нее не сложилась судьба. А ведь она когда-то надеялась стать известной артисткой, певицей. Что с ней стало теперь? Во что превратила ее жизнь? Впрочем, Наримана и это мало волновало. Ему было о чем думать.
До него только сейчас дошли слова старого Абдурагима о том, что его дочь собирается замуж за полицейского. Эта мысль вытеснила из головы все остальные. Раньше, когда еще Нариман жил дома, в селе было только двое полицейских: капитан-участковый и его помощник с погонами младшего сержанта. Сегодня, когда Нариман показывал снайперам планкарту поселка с обозначением опорного пункта правопорядка, как назывался кабинет участкового, там оказались трое полицейских. Старший лейтенант, видимо, был участковым, а двое других – его помощниками. Сколько их должно быть в штате, Нариман не знал. И вполне возможно, что один из убитых снайперами являлся женихом его дочери. И он, отец, распорядился стрелять в полицейских. Но ведь со старшим лейтенантом была еще девушка. Может быть, жена, а может быть, невеста. Снайперы еще говорили, что она слишком молода для жены. И пуля Вахи Чохкиева попала ей в предплечье. Что, если это дочь эмира? Что, если Ваха попал в руку именно Алмагуль? Когда Нариман удалился от упавшей скалы вместе с Абдул-Меджидом, Ваха снова стрелял. Звук его винтовки с другим не спутаешь. В кого он стрелял? Старшего лейтенанта «выцепил» или снова посадил на пулю девушку? Почему-то в голове настойчиво стучала мысль, что это была именно его дочь Алмагуль, во что ему верить не хотелось. Никаких прямых свидетельств тому не было. Другом или даже женихом дочери мог оказаться любой из двух других полицейских, сержант или младший сержант. Но отец приказал снайперам стрелять по «ментам», а они привыкли приказ выполнять всегда. И выполняли его обычно с отменным качеством, не тратя зря патроны. Даже то, что Ваха Чохкиев попал девушке в предплечье, а не убил ее, было ненормальным явлением, непривычным. Обычно одна пуля равнялась одной человеческой жизни. Да и нестандартных шестимиллиметровых патронов у Вахи было не так много, чтобы иметь право промахиваться. Кажется, всего два десятка. Но если это была дочь эмира Алмагуль, то что-то подтолкнуло снайпера под руку, что-то отвело в сторону его ствол. Как тут не задуматься о высшей справедливости, от человека не зависящей? Зачем-то все это произошло. Знать бы только зачем.
