Дальше, по мере выпитого, Семеныч становился все веселее и разговорчивее, впрочем, как и всегда, а у меня, почему-то, не было настроения, как будто предчувствовал беду…
Беда пришла опять на стоянке, с утра. Хоть машину не ставь больше. Хохловский «Крузер» хоть где брось – никто не тронет, побоятся либо из уважения. Хотя колеса не снимут, а вот заминировать могут. Но тут и сторож-пенсионер не подмога, на стоянке еще легче даже, прохожих нет.
Об этом я уже думал, сидя один на заднем сиденье жигулей, в наручниках, а спереди сидели два сотрудника внутренних органов, подошедших ко мне на стоянке, с корочками и кобурой под легкой курточкой у каждого. Один – лейтенант, судя по документам, а на удостоверение второго я не обратил внимания. Но судя по наглой роже, не ниже.
Всю дорогу ехали молча. Привезли в первый ГОМ, значит – Валиев, вспомнил я, «доберман». Будет Жженого искать.
– Подполковник Валиев, Руслан Георгиевич, – представился он, как только меня доставили к нему в кабинет.
– Снимите наручники, – сказал он лейтенанту, привезшему меня. Тот снял наручники, вышел. Я остался стоять посреди кабинета, протирая ладонями освободившиеся и натертые запястья и осматриваясь.
Кабинет явно не для допросов, личный кабинет начальника. Просторный, в три окна, без решеток. У противоположной стены ряд стульев, посередине стол буквой Т, по три стула по сторонам, во главе – черное кожаное кресло, на колесиках, в котором и сидел Валиев, покачиваясь на амортизаторах в кресле. Подарок коллег, почему-то подумал я. Один из них сидел на дальнем подоконнике, изучая меня взглядом. Выше среднего роста, черные глаза и волосы, коротко стриженые, под машинку, лет тридцати, крепкого телосложения. Овчарка, скорее немецкая, черная – решил я, и чего это он уселся на подоконник, когда кругом столько стульев? Ах да, спину на солнце греет, собаки это любят.
– Ну что, Макеев, присаживайся, – показал Валиев рукой на ближайший к себе стул, по правую руку, – Хотя точнее – садись, потому-как дальнейшая твоя судьба – сидеть, долго и упорно, до самой смерти. Что не ожидал? – уставился на меня торжествуя.
Опешив, я остался стоять, пытаясь понять, что происходит.
– Смертную казнь у нас отменили, но даже если по восемь лет вам дадут, за каждого, по состоянию аффекта, с твоим армейским дружком Вовой, он же Жженый, он же теперь еще и Хохол, как, кстати, его фамилия? Да какая разница, то сколько там выйдет? На шестнадцать умножь, это будет… Да тоже без разницы, все равно столько не живут. Так что, кончилась твоя бандитская карьера, теперь только воровская осталась, хотя с учетом того, каких людей ты завалил, она может очень быстро в петушиную перерасти.
Эти слова я уже слышал откуда-то издалека, пол поплыл перед глазами, я пошатнулся, расставил руки, чтобы не упасть. И вдруг меня вырвало.
– Сволочь, – ударил по столу кулаком Валиев, смачно выругался матом.
– Что это с ним? – вскочил с подоконника его коллега, и добавил что-то по-нерусски.
– Хрен знает, наркоман наверно, еще лучше, быстрее расколется, – пробубнил Валиев.
– Извините, – пробормотал я, сел на ближайший стул, – Отравился завтраком, – голова моя прояснилась, стало гораздо лучше, как будто скинул с себя лишний груз, появилась какая-то апатия, стало абсолютно все равно, что происходит и что будет дальше, захотелось просто лечь калачиком на эти составленные в ряд стулья и уснуть.
Откуда-то вдруг появилась уборщица, гремя ведром, стала вытирать шваброй с тряпкой мое безобразие, мысленно ругаясь на меня.
– Извините, пожалуйста, – сказал я ей как можно вежливее, – Завтраком отравился.
Она не обратила на меня никакого внимания, только быстрее задвигала шваброй.
Валиев в это время с напарником о чем-то тихо переговаривались, на своем языке. Интересно, кто они по национальности, почему-то задумался я, грузины, осетины, даги? Да какая разница, нужно соображать откуда им все известно, и что говорить, или не говорить. Но мысли не лезли в голову, было просто лень даже думать. И я решил совсем ничего не говорить, а подумать потом. Слово – серебро, молчание – золото, сказал бы Володя.
– Сиди там, – распорядился Валиев, как только уборщица вышла, – Не хватало, чтобы ты еще мне стол заблевал. Хотя тебе все равно писать надо, садись с того, дальнего края, вон возьми бумагу с ручкой, – показал рукой на стопку бумаг на столе, – Пиши признание.
– В любви? – усмехнулся я.
