Вся первая половина декабря ушла на подготовку. Вначале занялись транспортом. Каждый по отдельности. Одному следовало зарядить аккумулятор. Второму шины поставить зимние, чтобы не скользить как корова на льду. Затем определились с конкретными персонами. Подозреваемых лиц набралось ровно пятеро. Начальник управления Прахов оказался под большим вопросом. Непонятен для окружающих. Поэтому вопрос о нем отложили до лучших времен. Допросить разве что. С пристрастием. Тогда и выяснится. Вдруг не виновен окажется Николай Николаевич? Все-таки полковник. И, во-вторых, начальник управления, хотя и районного.
Больше всего Карманов точил зуб на прокурора. Тот еще гусь. Призван следить в районе за соблюдением законности. Обязан, грубо говоря, осуществлять прокурорский надзор. Ни хрена не делает. Даже у себя в прокуратуре лишний раз к следственным работникам не зайдет. Заелся. Или постарел, может… Следователь Абрамкин недавно, оказавшись под этим делом, жаловался. Так и сказал: «Заелся, скотина! Знать ничего не желает!..»
И вот он настал день. Точнее, вечер. Бывшие менты, включая работника ФСБ Виноградова Евгения, сидели в машине у прокурорского дома. Хуже нет, когда сидишь и пялишь зенки в глубь пространства. Курить нельзя. Спать нельзя. Разговаривать тоже нельзя. Короче, ничего нельзя. Нельзя привлекать к себе внимание. Можно лишь клювом слегка щелкать и моргать. Первым прокурора заметил Виноградов. Молодой потому что. Зрение у него острое.
– Вот и Жиденький едет – как блоха ползет, – произнес Евгений обыденным голосом.
Жидкий бодро вышел из машины и направился к подъезду, косясь на стоящий в сторонке «Уазик».
– Товарищ Докукин? Вас к рации просят, – произнес молодцеватый голос.
У дороги стоял молодой человек и указывал в сторону «Уазика».
Прокурор недовольно сверкнул глазами. Около дома застали паразиты – значит, что-то серьезное. Труп нашли и сразу за прокурором. Заместителей с помощниками им мало.
– Ну-ну… – бурчал прокурор, приближаясь к автомашине. – Какие еще в районе проблемы?
Дальше ему разговаривать не позволили. Стоявший позади моложавый тип легонько подтолкнул под оба локтя, и Докукин сам собой оказался на заднем сиденье. Машина рявкнула мотором и поскакала декабрьскими кочками по проспекту Созидателей. Затем свернула на проспект Ленинского Комсомола, миновала мечеть и вышла в сторону Горелого леса.
На руках у прокурора теперь были тугие наручники, а во рту торчал внушительных размеров кляп – такой большой, что от напряжения немело горло и челюсти. Влага постоянно набегала, и не было никакой возможности ее хотя бы сглотнуть. Каждая попытка избавиться от слюны причиняла страдание.
Докукин испытывал животный страх. В животе от страха урчало. Куда его везут? С какой целью? Для чего он понадобился и кто эти люди, сидящие в машине? Молчат. Ни слова не проронили за все время.
Машина тем временем несется безлюдной дорогой. В салоне темно. Давно миновали и Горелый лес, и село Архангельское. По обочинам тянется сосняк, мелькают серые бетонные будки всасывающего коллектора. Это территория «Водоканала» – отсюда, из артезианских скважин, качают воду для города.
Всё. Кажется, приехали. Машина сбавляет ход.
– Мы тут решили, – произнес опять тот же голос, – пора тебе, товарищ Жидкий, пойти на покой. Достаточно выпил кровушки. Освободи народ от страданий…
Прокурор безмолвствовал.
– Дадим ему последнее слово? Что молчишь? Скажи что-нибудь…
Докукин молчал. Последнее слово? Но после этого обычно следует приговор. Боже, они хотят с ним расправиться. Но он еще не жил на этом свете. Сколько бы ни было лет, а жить все равно охота – настоящая жизнь только начинается.
Изо рта у него потянули кляп и с трудом вынули.
– Присосался…
– Что вам от меня надо? – тявкнул Докукин, захлебываясь слюной. – Я прокурор. Вам хотя бы известно, на кого вы замахнулись?
– Не гунди… Говори по существу.
– Что вам надо?
– Чтобы ты сказал последнее слово…
В животе у прокурора опять заурчало, нижняя часть тела вдруг сделалась не управляемой – он не мог больше терпеть.
– Хочу в туалет… – произнес прокурор.
– Последнее слово произнесено. Снимите с него наручники, а то скажут, что мы нарушаем права человека.
Наручники сняли, но Докукин вдруг отказался выходить из машины. Он вцепился в поручень мертвой хваткой и выл по-волчьи. Ему казалось, что, оставаясь в машине, он сохранит себе жизнь.
– Выходи. Приехали…
Стальные руки тисками вцепились в запястья, оторвали пальцы от поручней и дернули на себя. Налетчики неумолимы. Жить осталось две секунды. Докукин валялся боком в снегу и скулил. Даже прощения попросить не догадался. Всё, на что он оказался способен – это протяжный вой. От жертвы шел запах.
– Обгадился, кобелина…
– Прекрати выть!
Но это лишь добавило ему сил.
К нему нагнулись, сунули в карман пальто какую-то бумажку.
– Прочитаешь на досуге…
Он не ослышался. Его оставляли в живых.
Вновь нагнулись и сунули в карман табельный прокурорский пистолет. Отошли в сторону, переговариваются. Закурили.
