В октябре Варвара решила сделать Ольге подарок на день рождения. Подарок она могла сделать только своими руками: руки-то хоть и крюки, да золотые. Варвара подумывала о новом фонаре, но у этой затеи имелись недочеты. Во-первых, Ольга не так давно обещала развесить фонари на дереве, где живут дятлы, и насыпать в них семечек. Во-вторых, для подарочного фонаря был нужен провод в золотой оплетке, на который не было денег.
Поэтому Варя Ярутич решила изготовить зеркало. Главное в зеркале была рама. Варвара дни напролет наклеивала на основу кусочки смальты, лудила оловом окантовку, впаивала вставки. Задыхалась, кашляла от канифольного дыма, то и дело вынимая из кармана баллончик с аэрозолем от астмы. Руки ее были в ожогах, а пуще всего донимал Герберт, который хотел участвовать в каждом технологическом процессе, но непременно в роли лазутчика-диверсанта. Даже в Большом доме можно было расслышать Варварины возмущенные вопли. Впрочем, Герберта воплями не удивить, он прекрасно знает, как быстро хозяйка меняет гнев на милость и обратно.
Последние штрихи Варвара вносила утром дня Ольгина рождения, так что зеркала я не видел. Выехав из Москвы уже под вечер, я думал в дороге про Варин подарок. В вагоне было натоплено, свет ярких ламп отгораживал едущих от темного пространства, бегущего за окнами. Поэтому поездка казалась почти призрачной, пока за слезящимся стеклом не вспыхивали смазанно станционные фонари или прожектор на железнодорожном мосту.
На платформе Вяхири не было ни души, если не считать одинокого пса. Пегий худой старик сидел навытяжку и со спокойным вниманием смотрел вслед разгоняющейся электричке. Он ждал терпеливо и, похоже, готов был ждать бесконечно долго, при этом понимая, что ждать ему некого.
Гости были в сборе, и с первого взгляда было видно, что настроение в доме на редкость прекрасное. Глаза у сидящих за столом теплели иронической нежностью, у Сергея и новорожденной Ольги лица были распарены добротой, оба смотрели на меня и Варю милостиво. Разговор шел о зеркалах и Варвариной судьбе.
– Теперь я вижу, – взволнованно говорила Ольга, – что зеркалами моя дочь прокормится, если с нами, не дай бог…
Гости протестующе зашумели, но тему зеркал не оставили.
– В такое зеркало, Варюша, посмотришь и чувствуешь себя императрицей, – сказала Эмма.
– В таком зеркале красотой любуешься, уж и не знаешь, чья она, то ли твоя, то ли зеркала, – прибавила Надя, кандидат филологических наук.
– А я бы, Варенька, на таком зеркале женился, – сообщил Надин муж Вика, Викентий, известный режиссер, – раз уж на тебе нельзя.
Варвара, похожая в бухарском халате на звездочета, цвела и алела. Все, впрочем, посмотрели на меня. А я вертел головой, ища глазами то самое зеркало. Зеркала не было. Тут все принялись обсуждать рыбу, которую Сергей приготовил по секретному афонскому рецепту. Рыба благоухала греческими травами и таяла во рту, как тает утренний туман при виде розоперстой Эос. Сергей – повар высшего класса, но Варвара пригорюнилась: ей хотелось, чтобы еще немного поговорили про нее.
Только когда настало время десерта и мужчины направились в оранжерею курить сигары, я смог увидеть то, о чем было столько разговоров. Зеркало убрали в Белую спальню, чтобы никто из гостей или котов ненароком его не задел. Зеркало было прислонено к шкафу, и в нем отражались гранаты, которые лежали на комоде. Увиденное меня поразило. Овальный колодец тишины придавал отражению нездешнюю глубину и затягивал в ненынешнее время. Как получалось, что отраженные предметы превращались в зеркале в совершенную картину? Словно там, в завороженном пространстве, кто-то расставлял их в наилучшем, наиспокойнейшем порядке, углублял тени, раздувал одни цвета и приглушал другие.
Я огляделся по сторонам. Теперь и сама комната выглядела иначе. Потягиваясь, из угла вышла черная Клеопатра, прошла мимо зеркала и отразилась в нем. На миг в зеркале сверкнули два желтых глаза, хвост порхнул мазком черной туши. От глади стекла нельзя было оторвать взгляд. Здесь таилась какая-то загадка. Возможно, озеро амальгамы стало волшебным благодаря своим берегам. Раму застилала мозаика – ячейки топленого молока разной степени топлености. От нее переливами исходило мягкое тепло. Кое-где в мозаичных полях темнели стеклянные озерца, из которых выглядывали неподвижные цветы. Это были настоящие цветки сухой герани, остановленные в полыньях стеклянных мгновений.
Таких зеркал не видел никто и никогда. Это был шедевр: вещь, которая улучшала мир вокруг себя и доказывала, что совершенство существует. Но вот что не укладывалось в моей голове: как Варвара Ярутич, нервное, неуравновешенное, до болезненности дисгармоничное существо, смогла создать вещь, наполненную такой тишиной и таким спокойным совершенством?
