Мы сели в углу зала, где стены были оклеены купеческими обоями в золотых коронах и виноградных усах. Неподалеку чаевничала компания студенток, говоривших шепотом сквозь пар, который поднимался от чайных чашек. Поглядывая на Крэма, я видел, насколько его образ переменился в моих глазах. Его широкое уставшее лицо слабо светилось лукавством, он напоминал сатира, чудом пережившего всех древних богов, долго прятавшегося под разными личинами, да и теперь прячущегося, только изредка приоткрывающего свою природу.
Очевидно, восторги были для Вадима не внове, но он слушал меня с тем же удовольствием, с каким принялся за еду. Я болтал без умолку, и Крэму приходилось время от времени напоминать: ешьте, Михаил, остынет. Промокнув тонкие губы салфеткой, он откинулся на спинку стула и сказал:
– Вы так поражены, потому что большую часть времени видите вокруг не настоящих людей, а функции. Не ребенка, который хочет всем доказать, что он главный, а финдиректора. Не девочку, сомневающуюся в своей женской силе, а вице-президента или, скажем, мать семейства. А эти роли – директор, президент, родитель – костюмы. Театральные, деловые, карнавальные, краденые. Они имеют значение, если ими шевелит тот, кто сидит внутри.
Глядя на живое, немного надменное лицо Вадима, я подумал, что вот сейчас вижу его настоящего. Прежний Крэм был, может, и любопытен, но заключен в скорлупу своего мира, интересного только для его неведомых обитателей. Книгу, которую дарил Вадим, я не одолел, бизнес – не мое дело. До сегодняшнего дня Крэм был полу-Крэмом, четвертью Крэма, а сегодня я видел необычного, возможно – великого человека, который на моих глазах творил настоящие чудеса, причем явно не впервые. Это были не какие-то там эффектные фокусы, а подлинно добрые дела, сравнимые с исцелением, спасением, обновлением судьбы.
– У меня самого за последние несколько лет случились перемены. – Теперь он смотрел благодушно, почти по-родственному. – Две очень молодые женщины родили мне дочерей, почти одновременно. Это и меня немного, как бы сказать, омолодило.
Я вспомнил про жену, о которой Крэм рассказывал на одной из прежних встреч.
– Вы развелись?
– Нет. – Он на мгновение помедлил с ответом.
– Э-э-э, не понимаю. – Я замешкался. – Вы женаты, да еще две молодые женщины родили вам каждая по дочери?
– А от жены у меня сын, между прочим. Что вас, собственно, смущает?
– Меня – ладно. А их ничего не смущает?
– Нет. Они знают друг о друге. Каждая хотела бы жить вместе со мной. Но пока живу отдельно. А дети… Что может быть лучше, чем дети?
Вот так номер, подумал я. Однако волна восхищения поднялась так высоко, что затмила все мои сомнения. Все же чуткий Крэм, вероятно, ощутил какие-то микроколебания и сказал, что человек не должен быть рабом государства, корпораций, любого другого института, даже если это институт брака. К тому же самый этот институт можно устроить по-разному.
Официантка принесла кофе с пирожными, Вадим приветливо оглядел ее. Официантка не была хорошенькой, но, возможно, красота или наши представления о красоте – тоже какой-нибудь институт?
Я давно покинул ряды моралистов, хотя прежде моя строгость достигала невиданных высот. Если бы за твердость нравственных оценок присуждали звания, уже годам к двадцати я стал бы старшим лейтенантом морали, а то и майором. С годами строгость суждений моих пошла на убыль, наблюдать и удивляться стало важнее, чем судить, так что майорские погоны были сорваны с плеч, а я превратился в лицо штатское, притом довольно легкомысленное. Вот и сейчас я смотрел на успешного многоженца Крэма с любопытством и даже с симпатией.
– Давайте лучше поговорим о вас, – сказал Крэм, поднося к губам уголок пирожного, наколотый на вилку.
На мгновенье мне показалось, что Вадим Маркович включил свой рентгеновский взгляд (если он когда-нибудь его выключал) и сейчас произведет экскурсию по моим тайным мыслям, но он заговорил о моей работе. Мы быстро поладили, дружески наслаждаясь понятливостью и сговорчивостью друг друга. Что ж, теперь вы можете смело покупать билеты в Италию, усмехнулся он. С первой зарплаты, отшутился я. Благодарное предчувствие чуда охватило меня, словно теплое облако. Да что там предчувствие. Настоящее, полное чувство, переливающееся через край.
Конечно, Варвара забыла бы про день ангела, если бы я не напомнил о нем сам. Нет, я не ждал подарков, никто никогда в этот день ничего мне не дарил. Мне хотелось только одного: чтобы в этот день все шло по-человечески, чтобы те, кто для меня важен, просто вспомнили обо мне. Поэтому за день Варвара была предупреждена о Михайловом дне, злобно кричала, что все помнит и что неприлично тыкать ее носом, когда на руках у нее шестнадцать собачьих детей и восемь кошачьих. Или семь, она вечно путает, и все из-за меня.
