...Вместе со своим многолетним импресарио Питером Цельмейстером и его помощником Левой Кобаком Мессинг почти сутки ехал по проселочным дорогам. Моросил мелкий ледяной дождь, шуршал по крыше кареты, копыта лошадей чавкали и хлюпали по непролазной грязи. Лева Кобак молча курил, Цельмейстер нервничал, то и дело смотрел на светящийся в полумраке циферблат часов. Вольф Мессинг дремал, прикрыв глаза, забившись в угол кареты, которую то и дело встряхивало и раскачивало из стороны в сторону.
Цельмейстер вдруг наклонился к Мессингу, спросил зло и настойчиво:
– Ты знал, что это будет? Скажи, пророк чертов?! Ты знал, что будет такое? Почему молчал?
– Нет, не знал... я видел только войну... и говорил о ней... Нет, Питер, прости... не мог знать... – Мессинг закрыл глаза и добавил с болью, исказившей его лицо: – Такое мог знать только Господь Бог...
– Да на кой черт мне нужен такой Господь! – выругался Цельмейстер. – Я и раньше в него не верил, а теперь тем более!
Кучер, правивший парой лошадей, накрыв голову кулем из рогожи, постучал в стенку кареты и, когда дверца приоткрылась, сказал громко по-польски:
– Подъезжаем, панове! А вдруг там немцы?
– Какие немцы?! – рявкнул Цельмейстер. – Что им делать в этой глухомани!
– Темно чего-то... огней не видать! – произнес кучер.
– Прячутся люди, не понимаешь, что ли? – зло прокричал Цельмейстер и захлопнул дверцу.
Карета въехала в местечко Гора-Кальвария. Действительно, дома по обе стороны улицы стояли черные, без единого огонька. Даже собаки не лаяли.
– Остановись! – открыв дверцу, крикнул Вольф, и кучер послушно натянул вожжи. Лошади встали.
Мессинг спрыгнул в грязь, не жалея лакированных ботинок, и зашагал в темноту.
– Ну куда ты, Вольф? Мы бы подъехали прямо к дому! – крикнул вслед Цельмейстер. – Охота по грязи шлепать?
Не услышав ответа, он махнул рукой, тоже спрыгнул в грязь и пошел вслед за Мессингом.
Из кареты молча высунулся Лева Кобак и тоже спрыгнул на дорогу. Покрутил головой, обернулся и сказал кучеру:
– Янек, поищи пока кого-нибудь. Должны же быть жители.
Кучер вздохнул, поправил куль из рогожи и потянул вожжи. Лошади медленно тронулись.
Они подошли к дому. Трухлявый, полусгнивший забор местами вовсе повалился, калитка была сорвана и валялась в стороне. А вот и яблоневый сад. Намокшие яблони низко опустили отяжелевшие от яблок ветви к самой земле. Вольф Мессинг пошел по тропинке, вдруг остановился, оглядывая яблоневый сад и почерневший от дождя дом в глубине сада. Память прошлого сдавила сердце. Вольф закрыл глаза, ладонями провел по мокрому от дождя лицу...
Местечко Гора-Кальвария в Польше – место уж вовсе забытое Богом. Дороги – сплошное месиво грязи, где без сапог пройти немыслимо, по бокам этой широченной, разбитой десятком глубоких колей грунтовки стояли перекошенные в разные стороны, словно пьяные, домишки с подслеповатыми окошками и полусгнившими плетнями. На шестах сушились пустые горшки и кубаны, висело выстиранное тряпье – рубашки, кальсоны, юбки и портянки.
Но сейчас была ночь, и большущая луна, бледно-зеленая, словно лицо мертвеца, стояла в середине пустого, сизого цвета небосвода. Изредка взбрехивали собаки, начинали подвывать длинно и тоскливо, потом вновь наступала глубокая вековая тишина.
Волик спал на полу у печки на большом ватном матрасе вместе с братом и двумя сестрами, и укрывались они одним одеялом. Волик и сам не понял, почему проснулся. Худенький мальчик лет десяти, он поднялся, откинув край одеяла, встал и медленно пошел через комнату, вытянув перед собой тонкие ручонки. Глаза у него были закрыты, и выражение лица – как у спящего человека. Волик медленно прошел по комнате к окну, открыл его и взобрался на подоконник. Постоял, обратив лицо к луне, большой и яркой, заливавшей землю зеленоватым светом. Мальчик протянул к ней руки. Он стоял на самом краю подоконника: одно неловкое движение – и он рухнет вниз, на завалину, откуда торчат острые колья. Но он стоял не двигаясь и тянул руки к луне.
Сзади тихо подошла мама Сара, осторожно обняла мальчика за плечи, другой рукой взяла под коленки и понесла обратно в постель, прижав к груди. Она уложила его на матрас на полу, рядом с братом и сестрами, села рядом и долго сидела неподвижно, лишь рука ее гладила мальчика по голове, словно успокаивая...
– Что это, ребе, я никак в толк не возьму? Неужели он лунатик? – с тревогой говорила Сара, глядя на раввина страдальческими глазами.
– Ну и что, если лунатик? – спокойно ответил раввин. – Мало ли чего бывает на свете, Сара? Лунатики тоже люди и даже очень хорошие люди, ничем не хуже нас. – Он улыбнулся.
– Ну почему он ходит? Стоит и руки к луне протягивает, будто молится, это же страшно, ребе.
– Что же тут страшного? Манера у них такая, Сара, по ночам ходить... Луна их притягивает.
– Кого это их? – со страхом спросила Сара.
– Лунатиков. Да ты не пугайся, Сара, среди евреев лунатики не новость.
– Мне-то каково с ним, ребе? – покачала головой Сара.
– А утром ты спрашивала у него, что он ночью делал?
– Спрашивала. Он ничего не помнит.
