Воля к власти полностью

– «Что делать, чтобы уверовать?» Абсурдный вопрос. Главный изъян христианства – это воздержание от всего того, что Иисус повелел делать.

Это убогая жизнь, но истолкованная с презрением во взгляде.

Вступление в истинную жизнь – ты спасаешь свою личную жизнь от смерти, живя жизнью всеобщей.

Христианство превратилось в нечто в корне отличное от того, что делал и чего хотел его основатель. Это великое антиязыческое движение древности, сформулированное с использованием жизни, учения и «слов» основателя христианства, однако посредством абсолютно произвольной их интерпретации по шаблону диаметрально различных потребностей и в переводе на язык всех уже существующих подземных религий.

Это приход пессимизма, тогда как Иисус хотел принести людям мир и счастье агнцев, – и притом пессимизма слабых, попранных, страдальцев, угнетённых.

Их заклятый, смертный враг – это: 1) сила в характере, уме и вкусе; «мирское»; 2) классическое «счастье», благородная лёгкость и скепсис, несгибаемая гордость, эксцентрическое распутство и холодная самодостаточность мудреца, греческая утончённость в жесте, слове и форме; и римлянин, и грек им в равной мере – смертельный враг.

Попытка антиязычества обосновать и осуществить себя в философии: его чутьё к двусмысленным фигурам древней культуры, прежде всего к Платону, этому инстинктивному семиту и антиэллину… Равно как и чутьё к стоицизму, который в существенной степени тоже дело семитов («достоинство» как строгость и закон, добродетель как величие, как ответственность за себя, как авторитет, как высший суверенитет личности – всё это семитское: стоик – это арабский шейх, только в пелёнках греческих понятий).

Христианство только возобновляет борьбу, которая уже велась против классического идеала, против благородной религии.

На самом деле всё это преобразование есть перевод на язык потребностей и уровень понимания тогдашней религиозной массы – той массы, которая поклонялась Изиде, Митре, Дионису, «великой праматери» и которая требовала от религии:

1) надежды на потустороннюю жизнь;

2) кровавой фантасмагории жертвенного животного – «мистерии»;

3) спасительного деяния, святой легенды;

4) аскетизма, отрицания мира, суеверного «очищения»;

5) иерархии как формы построения общины.

Короче: христианство приспосабливается к уже существующему, повсюду нарождающемуся анти-язычеству, к культам, которые опроверг Эпикур… точнее, к религиям угнетённой массы, женщин, рабов, незнатных сословий.

В итоге же перед нами следующие недоразумения:

1) бессмертие личности;

2) мнимый иной мир;

3) абсурдность понятий преступления и наказания, поставленных в центр истолкования мира;

4) разбожествление человека вместо его обожествления, разверзание глубочайшей пропасти, которую можно преодолеть только чудом, только в прострации глубочайшего самопрезрения;

5) целый мир порочных представлений и болезненных аффектов вместо простой и полной любви житейской практики, вместо достижимого на земле буддистского счастья;

6) церковный порядок, с клиросом, теологией, культом, святынями; короче, всё то, против чего ратовал Иисус из Назарета;

7) чудеса везде и всюду, засилье суеверия: тогда как отличием иудаизма и древнейшего христианства было как раз их неприятие чуда, их относительный рационализм.

Психологическая предпосылка: незнание и бескультурье, невежество, напрочь забывшее всякий стыд, – достаточно представить себе этих бесстыдных святых, и где – в Афинах:

– иудейский инстинкт «избранничества» (они без всяких церемоний присваивают себе все добродетели, а остальной мир считают своей противоположностью – верный знак низости души);

– совершенное отсутствие действительных целей, действительных задач, для решения которых требуются иные добродетели, кроме ханжества, – от этой работы их избавило государство; бесстыдный народец всё равно делал вид, будто государство здесь совершенно ни при чём.

«Если не станете как дети» – о, как же далеки мы ныне от этой психологической наивности!

Основателю христианства пришлось горько поплатиться за то, что он обращался к самым низким слоям иудейского общества и иудейского ума – ибо в итоге они перевоссоздали его по тому образу и подобию, который был доступен их разумению; это же настоящий позор – сфабриковать историю искупительного подвига, персонифицированного бога, персонифицированного спасителя, личное бессмертие и вдобавок сохранить все убожества «личности» и «истории» – из учения, которое отказывает всему личному и историческому в праве на реальность…