За переборкой водворилось молчание.
– Он должен жить – как бы после некоторого раздумья протянул голос Сен-Жермена, – он в душе – человек недурной, только неспособный владеть своими страстями… При этом у нас есть с ним личные счеты. Я должен спасти его…
Теперь Артемий уже чуть дышал, весь обратившись в слух и внимание.
– Что же с ним делать? – спросил тот, другой, незнакомый голос, и в нем слышалась полная готовность повиноваться.
– Мне нужно, чтобы обстоятельства Торичиоли поправились и чтобы он через некоторое время уехал в Петербург; там уже будут даны инструкции, как задержать его.
– И скоро он должен быть там?
– Все равно, хотя бы к концу этой зимы.
– Вы мне дадите приказание, как действовать, или я должен буду сам найти его?
– Нет, Торичиоли прежде всего должен излечиться от своего безумия. Вы найдете возможность внушить ему это. Потом он может сделать открытие взрывчатого вещества для применения его к военным целям. Я вам дам неизвестный еще никому рецепт, который составит это открытие Торичиоли. Со своим секретом он обратится здесь в канцелярию главнокомандующего, чтобы получить привилегию и деньги. Его отошлют в Петербург, где затянется рассмотрение его проекта настолько, насколько мне нужно… – и вслед за этим за переборкой послышалось, как звякнул полный монетами кошелек. – Это на расходы по этому делу, – добавил Сен-Жермен.
– А относительно молодого сержанта? – спросил другой голос.
– О нем я позабочусь сам… Впрочем, он рядом и, вероятно, слышал все, что ему следовало.
Эта последняя фраза, относившаяся уже непосредственно к Артемию, оказала на него действие разорвавшейся вдруг пред ним бомбы. Голова его закружилась и в мыслях потемнело. Должно быть, собеседник графа спросил его еще что-то, потому что он ответил:
– Нет, во-первых, он не расскажет, я знаю его, а во-вторых, если бы он и стал рассказывать, сам Торичиоли будет слишком доволен своим открытием и не поверит ему, а там, где нужно, сочтется это сплетней.
Затем голоса замолкли.
Артемий стоял не двигаясь: как поднес руку ко лбу, закрыв ею глаза, когда услышал такой уверенный приговор себе и Торичиоли о сумасшествии, так и остался недвижимый. Наконец, сделав над собою усилие, уверив себя, что ведь он еще ничего дурного и постыдного не сделал, он убрал руку и открыл глаза.
Пред ним стоял граф Сен-Жермен.
– Я понимаю ваше теперешнее состояние, – проговорил последний, – но вот вам еще хоть и маленькое, но все-таки испытание – наука уметь владеть собою. Постарайтесь прийти в себя, постарайтесь не поддаваться никакому резкому впечатлению, будь это удивленье или что-нибудь другое. Удивительного на свете ничего нет – сверхъестественного не бывает. Нельзя идти против природы и ее законов, но нужно лишь изучить эти законы, чтобы управлять природой.
Ласковость, с которою говорили с Артемием, действовала на него ободряюще. Первая его мысль была сначала: «Господи, зачем это, и зачем я пришел!» – но теперь он уже не думал так.
– Ну, вот сядемте и поговорим, – продолжал граф. – Неужели вы думали, что так вдруг, только потому, что вам захотелось, вы возьметесь, да и откроете все тайны?
Он сел, положил ногу на ногу с видом, что торопиться ему некуда и что у него есть еще время.
Артемий остался стоять и спросил:
– Да, но все-таки я же читал ведь, занимался… наконец ведь я никому не хотел зла…
– Не хотеть никому зла – этого еще очень мало. Нужно, кроме того, желать добра. Вы какие книги читали?
– Из новых: Исаака Голланда, Рената, потом Раймонда Люлля и «Пламенеющую звезду» барона Чуди.
– А! Эта книга написана по копии, которую Сендивогиус снял с рукописи Парацельса, хранящейся в Ватикане. О, если бы вы могли понимать дивные слова бессмертного Парацельса!
– Однако я читал очень внимательно и, кажется, делал буквально все так, как там сказано.
Граф улыбнулся, как улыбается человек, которому приходится встречаться с чем-нибудь давно знакомым и известным.
