Кажется, он нравился всем бабам в поселке. Может, за этот свой уверенный и спокойный вид, за длинную стильную челку... но вообще непонятно, потому что, в сущности, он был бичара. Откуда-то из Питера, точно про него никто ничего не знал, рыбачил во Владике, сидел за что-то — вроде начальника какого-то большого порезал. В поселке появился как-то сам по себе. Зайдет в кафе. Споет, если спросят, никогда не отказывал. Его, конечно, за столик приглашают. Выпьет на халяву, закусит скромно и отсядет за свой столик с книжкой. Всегда один сиживал. Однажды, кажется, только отличился: встрял в некрасивую разборку из-за бабы. С голыми руками вышел спокойно против ножа, вломил лихачу аккуратно и без злобы — за ту бабу заступился. Может, за это они его и отличали:женщины любят грустных и отчаянных мужиков... да еще с гитарой. Жил Балабан у одной молодухи, понятное дело. Была, правда, и еще одна странность: Балабан пел арии по утрам. Негромко, но все равно с улицы было слышно.
— Они обурели, конечно, — сказал задумчиво дядь Саша. — Но Тихому, я думаю, невыгодная эта история. Как-нибудь покроет.
— Как ты покроешь? Все уже знают. В следующем году хер так поработаешь. — Лешке Шумакову было что терять, он со своими бригадами бичей целую речку обрабатывал. Ни одна рыбинка мимо не проскакивала. — Лафа кончилась.
— Да ну на хрен... также все и будет. В области с этой икры немало имеют... — раздались заинтересованные голоса.
— Чего там в области, с нее и в Москве имеют. А то они не прикрыли бы это дело... Три дня надо, чтобы тут порядок навести.
— Ты вот скажи, Москвич, — обратился Поваренок к Жебровскому, — в Москве они тоже такие наглючие? Тоже всех обирают? И законы сами устанавливают?
— Не знаю... — сморщился Жебровский, потом, вспомнив что-то, добавил: — такие же... Только не в этом дело...
— А в чем? Ты знаешь? Давайте стаканы. — Поваренок разливал водку.
— Устраивает нас, что у нас такая власть...
— Что ты говоришь, как устраивает... — Поваренок махнул Верке, показывая, что нужен еще один стакан. — Валя, — обратился он к Балабанову, — иди к нам, сыграй, Христа ради, мою любимую.
Музыканту раздвинули место за столом. Выпили. Валентин, не закусывая, неторопливо расчехлил гитару. Нагнул голову над струнами, челка упала вниз и закрыла лицо. Гитара зазвенела уверенно, и все сразу притихли. Что-то напряглось в дымном воздухе кафе. У кого и мурашки побежали. И он запел.
Балабан был крутой профессионал, это сразу становилось ясно. Пел легко, осипший пропитой голос умел многое. Без надрыва, просто, и хоть песня была вполне кабацкая, совсем не было блатных подвываний и закидонов. Только красота голоса и спокойное достоинство исполнителя. Гитара была ему под стать — звучала красиво и точно, видно было, что не дешевый инструмент.
Любимая песня Поваренка была о парне, который искал любви и воли, а нарвался на продавшую его красивую девку. Это было очень русское пьяное отчаяние, неправдашное, потому что проблемы с девкой принимались за неустроенность всего мира... Но и подлинное своей необъяснимой и страшной глубиной. Все это должно было быть пошлым, как это всегда и бывает, но так не было. Балабан что-то еще спокойно знал об устройстве жизни, очень важное — не только парень, но и девка была у него несчастна, и его негромкий голос уводил всех с уровня банальной пьянки.
Он закончил. Тишина сделалась. Потом закряхтели, за сигаретами полезли. Студент до того сидел, сутуло склонившись над столом, а тут распрямился, стульчик под ним заохал, и все увидели, как он здоров.
— Да все давно ясно! — сказал тихо. Помолчал и добавил: — Неужели не надоело? Вся страна под их крышей! За оружие надо браться, вариантов нет! — Он недобро посмотрел на Шумакова. — У нас тут не в Чечне... Поднялись бы Сибирь с Дальним Востоком, мало бы не показалось!
— А чего, — подхватил мысль Поваренок, — нефтяные вышки их остановить на месячишко, кирдык махом бы приснился! Интересно, куда бы они побежали?
— С такими деньгами где хочешь примут... Мир поменялся, ребята... — Жебровский невпопад качал головой и виновато улыбался, он был еще под впечатлением удивительной балабановской песни.
— Это у нас ворованное от честного не отличают, а там разберутся, — продолжал свое Студент.
— Ох, ребята... от нас не первый день на весь мир воняет... и ничего — принюхались! — сказал Илья и нахмурился. Он давно зарекся участвовать в таких разговорах.
— Это точно — нефть, она везде нужна... — довольно подытожил Шумаков с таким видом, как будто это была его нефть.
Вера принесла Балабанову еду за его столик, и он пересел. Закурил, глядя в окно. Вынос утянуло в море, небо очистилось, солнце искрилось на снегу. Поваренок протянул Верке целую бутылку водки и кивнул на столик Валентина.
— Ну ладно, партизаны, что с икрой-то делать будете? Паш, чего в ментовке говорят? — Дядь Саша остановил Никитина, собравшегося уже выйти.
Паша повернулся в дверях:
— Они сами не знают... — пожал плечами.
— Надо ехать и забрать все на хер! — предложил Студент.
