И тут я нажимаю острием ножа под подбородком профессора Стерлинга. Он замирает, глядя на меня в шоке.
— Отвали от меня, жалкий кусок дерьма.
Шок, потому что все его фантазии неправильные. Он не Ланселот, а я не дама из рыцарского романа. И мне надоело быть дамой в беде.
Я — Захара Блэквуд, и я — колючая, мать ее, роза.
Яков
В конце концов, остался только один человек.
Я стою у подножия красивого таунхауса в Белгравии. Он белый, как падающий снег. Белый, как дым из моих губ. Идеальный белый фасад, скрывающий гнилую черную душу детоубийцы.
Внутри я такой же гнилой, как и мой отец. Все эти годы он заботился о том, чтобы заразить меня своей гнилью. Каждого человека я избивал до полусмерти. Каждая сломанная кость, каждая пуля, застрявшая в коленной чашечке. Вся кровь на моих руках — все, что я сделал. Она запятнала каждую частичку меня.
И я позволил этому. Я смирился с заразой, я позволил своей совести стать темной и тяжелой, как грозовая туча. Я делал это, думая, что в этом есть какая-то цель, что все это будет стоить того. Все это стоило бы того, если бы я уберег Лену.
Годы, которые я провел, оказывая услуги Данилу Степановичу, работая над тем, чтобы вернуться к Лене. Этот ублюдок все-таки привел меня к сестре, но не к той, которую я оставил.
Видите? Мертвая женщина шепчет мне из темноты. Ты должен был пойти со мной. Все эти годы назад. Ты должен был остаться в озере и пойти со мной.
Если бы ты умер, той ночью в Ялинке, в ночь твоей первой Кровавой Луны, ничего бы этого не случилось.
Твой отец никогда бы не пришел за тобой из дома твоей матери. Ты бы не стал с ним бороться. Лена была бы жива.
Другой голос звучит в моем сознании, заглушая шепот мертвой женщины. Ровный голос, полный ума и утонченности.
Если бы ты умер в ту ночь, мы бы никогда не встретились, — говорит голос Закари Блэквуда. Ты бы никогда не провел Рождество со мной и Тео. Мы бы никогда не напивались, не танцевали и не смеялись вместе.
Ты бы никогда не встретил Захару.
И тут я слышу голос Захары.
— Да, Колючка, — шепчу я.
Я бросаю сигарету в снег. Она шипит и гаснет. Засунув руки в карманы, я поднимаюсь по ступенькам в дверь и в последний раз вхожу в отчий дом.
Меня встречает домработница. Женщина лет тридцати, в чистой униформе, волосы убраны назад. Я наблюдаю за ней, пока она приближается ко мне. Неужели так выглядела моя мать до того, как родила меня, когда работала на моего отца?
Неужели мой мерзкий монстр-отец делает с этой женщиной то же самое, что и с моей матерью?
— Уходите, — говорю я женщине. — Это место небезопасно для вас. Забирайте свои вещи и уходите.
Ее глаза расширяются, но, возможно, она знает, каким человеком является мой отец, потому что ей требуется всего несколько минут, чтобы сделать именно то, что я ей говорю. Я закрываю за ней дверь и прохожу через весь дом. Комнаты прямо из каталога. Везде чистота и пустота.
Уже поздний вечер, поэтому я поднимаюсь наверх, в спальни. Мой отец никогда никуда не ходит без своей охраны, но если он отослал Антона, значит, он должен быть один.
Но даже если это так, я не сомневаюсь, что где-то есть охранник с комнатой, полной таких же экранов, как у Луки, и он поймет, что мой отец больше не один.
Если я собираюсь это сделать, то мне нужно сделать это быстро.
Мой отец из тех людей, в которых можно выстрелить только один раз.
Промахнешься — и все.
Лучше не промахиваться.
Меня ведет к нему запах сигарет. Двойные двери широко распахнуты, и в центре комнаты на низком диване сидит мой отец в пижаме и модном черном халате с золотой отделкой. На стеклянном журнальном столике на подставке запотела рюмка с коричневым ликером. Рядом с ним на диване лежит стопка газет, а перед ним — одна открытая.
Он поднимает глаза, когда я вхожу в комнату, и не спеша складывает газету, а затем откладывает ее в сторону. Сигарета балансирует между двумя пальцами, он поднимает свой стакан и делает глоток.
— Теперь ты приходишь без зова, шавка? — говорит он. Он указывает на газеты у себя под боком. — Похоже, твои журналисты притихли. Неужели ты наконец сделал то, что тебе сказали? Может, ты все-таки не бесполезен?
Я оглядываю комнату. Я уверен, что у него здесь нет камер — наверняка здесь происходит много всякого дерьма, которое он не хотел бы записывать. Но внизу были камеры, и экономка могла даже предупредить кого-то, когда уходила. Я не знаю. В доме по-прежнему тихо.
Спальня моего отца величественна; вероятно, ему нужно напоминать, насколько он влиятелен, даже когда он в пижаме. Его телефоны лежат на столе рядом с папками. Его пистолет лежит в кобуре на прикроватной тумбочке.
Один из его пистолетов, во всяком случае.
— Ты думаешь, у меня есть причина делать то, что мне говорят? — спрашиваю я, бросая взгляд через плечо.