- Значит, не он был тот человек, который ночью шел с тобой и Губертом по двору?
- Да это же был лесничий Книбуш, папа! Я уже сто раз говорила.
- Значит, мама была к тебе несправедлива?
- Конечно, папа!
- Я всегда ей это говорил!
Ротмистр снова погружается в молчание. Но это уж не то угрюмое молчание. Господину фон Праквицу кажется, что он очень удовлетворительно выяснил дело. Но больше всего он доволен тем, что снова прав перед женой! Чувствуя себя виноватым - сегодня в особенности, - он испытывает потребность вновь и вновь доказывать себе собственную правоту. Единственное, что еще смущает его, это мысль, что Виолета собиралась за его спиной отослать письмо, в котором предостерегала лейтенанта. Это доказывает, что она либо не доверяет отцу, либо находится с лейтенантом в каких-то таинственных отношениях.
Вдруг его точно варом обдает мысль, что Виолета ему налгала! Ведь когда она увидела лейтенанта возле склада с оружием, оба они вели себя так, будто друг друга не знают. Больше того, лейтенант был прямо-таки невежлив по отношению к Виолете. И все же Вайо написала ему письмо! Значит, они хотели обмануть отца. Или же они в самом деле познакомились позднее почему же тогда Вайо не предупредила его насчет лесничего?
Для ротмистра это неимоверно сложный вопрос, неразрешимая загадка, ему приходится напряженно размышлять, хитрить, чтобы во всем разобраться.
- Послушай, Вайо, - говорит он, недовольно насупившись.
- Да, папа? - Она сама готовность.
- Когда мы встретили лейтенанта возле склада с оружием, ты уже была с ним знакома?
- Конечно нет, папа, иначе бы он так не обращался со мной!
Но Виолета чует опасность, ей не хочется, чтобы отец слишком долго задерживался на этой мысли. И она переходит в наступление.
- Послушай, папа, - говорит она задорно. - Я думаю, ты, как мама, воображаешь, будто у меня любовные истории.
- Да что ты! - поспешно отвечает ротмистр. Волшебные слова "как мама" тотчас же вызывают в нем отпор. Но, подумав, он подозрительно спрашивает:
- Что ты называешь любовными историями, Виолета?
- Ну, лапаться и все такое, папа, - говорит Виолета с той девической строптивостью, которая кажется ей уместной в данном случае.
- "Лапаться" - какой ужас! - возмущается ротмистр. - От кого ты это слышала?
- От горничных, папа. Ведь все так говорят!
- Наши горничные? Армгард? Лотта?
- Конечно, папа, все так говорят. Но я не могу поклясться, что слышала это как раз от Армгард или Лотты.
- Я их выгоню! - бормочет про себя ротмистр. Таков его способ отделываться от неприятных вещей.
Виолета не расслышала его слов. Она очень довольна оборотом, который принимает допрос. Она смеется и рассказывает:
- Недавно я слышала, папа, как в деревне одна девушка сказала другой: "Ты зачем приходила в трактир - танцевать или лапаться!" Я так смеялась, папа!
- Ничего тут нет смешного, Вайо! - с возмущением говорит ротмистр. Это просто отвратительно. Я не желаю больше слышать ничего подобного и не желаю, чтобы ты слушала! Лапать - вульгарное слово!
- Разве это не то же самое, что обниматься? - с удивлением спрашивает Виолета.
- Виолета! - почти проревел ротмистр.
Звук этого гневного выкрика донесся через стекло до шофера: он оборачивается и смотрит на них с вопросительным видом. Господин фон Праквиц сердитым жестом показывает, чтобы он ехал дальше, что дело его не касается; шофер не понимает, он тормозит, открывает окно и спрашивает:
- Как вы сказали? Я не понял, господин ротмистр.
- Поезжайте дальше! - восклицает ротмистр. - Катите, не стойте.
- Хорошо, господин ротмистр, - вежливо отвечает шофер. - Через двадцать минут мы будем в Остаде.
- Ну, так езжайте! - еще раз сказал ротмистр.
Окно снова закрывается, машина несется вперед. И только теперь ротмистр с досадой произносит в закрытое окно: "Болван!" - а затем спокойнее, дочери:
- Для многих вещей существует приличное и неприличное название. Ведь ты не говоришь: "я жру", - ты кушаешь. Точно так же приличный человек не скажет вместо обниматься то другое, неприличное слово...
Виолета с минуту раздумывает. Затем говорит, оглядывая отца смеющимися блестящими глазами:
- Понимаю, папа. Когда ты хорошо настроен, то говоришь: мед; а когда плохо настроен, - слово, которое мне не разрешается употреблять, не правда ли, папа?
До Остаде ротмистр не произнес ни слова. Он не удостаивает Виолету ни одним замечанием - она очень довольна.
Они уже ехали вдоль Одера. Несколько оживившийся ротмистр велел шоферу остановиться на Старом рынке, возле ресторана "Золотой шлем". В "Золотом шлеме" бывали офицеры. Здесь они сидели по утрам, читали газеты за стаканчиком шерри или портвейна, саперы обменивались приветствиями с артиллеристами. Питомцы святой Варвары узнавали последние новости от обитателей саперных казарм: это было такое же излюбленное место встреч, как и офицерское собрание. Разумеется, в "Золотом шлеме" бывали и помещики.
По распоряжению ротмистра, новая машина, вместо того чтобы завернуть во двор, остановилась у дверей гостиницы.
- Мы сейчас же поедем дальше, - сказал он шоферу Фингеру.
