- Вы что, белены объелись? - спросила она презрительно. - Хватит с меня водиться с прохвостами. Нет, спасибо, от этого я излечилась. Если не найдется приличного человека, то и вовсе никого не надо! - Пагель кивнул головой, а Бакс сказала в пояснение: - Я ведь живу внизу, чтобы не тревожить барыню. Когда смотришь за курами, надо выходить очень рано. Ну, а эти живут наверху. Но, конечно, я все знала - ведь это гусыни, а уж гусыни всегда гогочут.
Она снова взглянула на кипевший суетой зал и задумчиво спросила:
- Заметили? Никак не пойму. Ведь их было пятеро, а поймали четырех?! Бежал, что ли, пятый или его вовсе в замке не было, - не знаю.
Пагель взглянул на девушку заблестевшими глазами.
- Либшнер, Козегартен, Мацке, Вендт и Голдриан, - выпалил он, точно из пистолета. - Кого не хватает, Аманда?
- Либшнера, - говорит она. - Помните, это тот парень, глаза у него черные, так и бегают, видно пролаза. Вы его знаете, господин Пагель.
Пагель отвечает коротким кивком и идет к жандармам, чтобы справиться. Но и там уже заметили отсутствие пятого - да и могло ли быть иначе? Если бы даже жандармы не подумали об этом, превосходная память Штудмана подсказала бы так же безошибочно, как и пагелевская: Голдриан, Вендт, Мацке, Козегартен, Либшнер...
Да, с минуту казалось, что поиски Виолеты, несмотря на все настояния Вольфганга Пагеля, будут отложены из-за этого отсутствующего пятого. Но часам к трем торопливо вошел новый отряд жандармов. Любопытных выгнали из зала, начались летучие допросы, очень выигравшие от того, что вдруг откуда-то из ночи вынырнул полицейский, или бывший полицейский, которого, по-видимому, знали жандармы, - толстяк, промокший, весь в грязи, с удивительно холодным взглядом.
Две минуты, и выясняется, что Либшнер не участвовал в оргии.
Еще три минуты - и доказано, что он и в замке не был. Толстуха кухарка, плача и вздыхая, выглянула из-под своей юбки:
- Ведь нас только четверо спало наверху, - крикнула она, - на что нам сдался пятый парень! Фу! Чего только не придумают мужчины!
И снова, хныкая, накрылась юбкой.
Еще две минуты, и стало известно: Либшнер отстал от тех четырех еще в лесу, сразу же после того, как они дали тягу...
- Кто он такой? Аферист? Не будем на этом задерживаться, - сказал толстяк полицейский. - Этот молодец давно уже в Берлине - такому аристократу в Нейлоэ негде развернуться. Этот знает, чего хочет. С ним придется иметь дело нашим коллегам с Александерплац - будем надеяться, что скоро. Уведите всех! Вас, господин Штудман, прошу сходить на виллу. Скажите врачу, чтобы зашел сюда. Пожалуй, и лучше, что фройляйн сбежала в одной рубашке или в пижаме, в такую погоду одно другого стоит.
- А фрау фон Праквиц? - ввернул Штудман.
- Фрау фон Праквиц спит, ей впрыснули снотворное. И ротмистр спит. Он тоже получил достаточную дозу. У врача есть время, говорю я вам. Да принесите что-нибудь из одежды фройляйн Виолеты, надо дать собаке понюхать, что-нибудь такое, что она носит прямо на теле. Да, вот что еще! Здесь должен быть лесничий, старик Крахштибель, Книбуш или что-то в этом роде. Разбудите-ка его - этот человек знает свой лес...
- Я позову лесничего, - сказал Пагель.
- Стойте-ка, молодой человек! Господин Пагель, не правда ли? С вами-то мне и надо поговорить.
Большой зал опустел, горели две-три лампы, завешенные во время оргии. Воздух был холодный и словно загрязненный. С одного окна свисала наполовину сорванная занавеска, оголившая черное, как ночь, стекло.
Толстяк стал рядом с Пагелем, взял его легонько под руку и стал шагать с ним по комнате.
- Черт знает как холодно. Я продрог до костей. Как, должно быть, озябла бедняжка фройляйн, ведь почти уже два часа, как она ушла! Ну, выкладывайте, расскажите все, что знаете о молодой девице. Ведь вы служите здесь, в имении, а молодые люди интересуются молодыми девушками, стало быть, выкладывайте.
И ледяные пронзительные глаза впились в Пагеля.
Но Пагель уже кое-что повидал на своем веку, это уже не был тот наивный молодой человек, который склонялся перед всяким властно высказанным требованием. Он слышал, как один из жандармов с досадой заявил:
- Какого черта он явился сюда, видно, почуял сало!
Он заметил, что толстяк обращается со своими указаниями к штатским - и ни разу к жандармам. И что жандармы делают вид, будто толстяка здесь вовсе и нет, они с ним не заговаривают...
Поэтому он медленно сказал, чувствуя на себе пронизывающий взгляд этих глаз:
- Сначала я хотел бы знать, от чьего имени вы говорите!
- Вам нужна бляха! - крикнул тот. - Я мог бы вам показать, но она уже ни черта не стоит. Я выгнанный чиновник. В газетах сказано что-то вроде: "Уволен за националистический образ мыслей".
Вольфганг сказал уже живее:
- Вы здесь единственный человек, который настаивает на поисках фройляйн фон Праквиц. С какой стороны вы в этом заинтересованы?
