Фрау Пагель снова вглядывается в картину на стене. Женщина у окна смотрит мимо нее. Когда глядишь отсюда, кажется, будто за головою женщины темные тени озаряются светом - и будто к затылку женщины тянется губами мужское лицо. Фрау Пагель часто это подмечала, но сейчас ее это злит.
"Проклятая чувственность! - думает она. - Из-за нее молодые люди портят себе жизнь. Все они на этом срываются".
Ей приходит в голову, что теперь, когда они поженились, картина принадлежит наполовину молодой жене. Неужели так?
"Пусть она только явится ко мне! Пусть только явится! Она уже получила раз пощечину, ну так их у меня в запасе не одна..."
С полуулыбкой фрау Пагель поворачивается к стене, и не проходит минуты, как она уже спит.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. ПРЕДВЕЧЕРНИЙ ЗНОЙ НАД ГОРОДОМ И ДЕРЕВНЕЙ
1. ИНТЕРВЬЮ В ТЮРЬМЕ
- Послушайте вы меня, - говорил директор, доктор Клоцше, репортеру Кастнеру, который как нарочно сегодня, объезжая прусские дома заключения, прибыл в Мейенбургскую каторжную тюрьму. - Послушайте! Не надо придавать значения тому, что они там в городке о нас болтают. Стоит хоть десятку заключенных немного пошуметь, в этом доме из цемента и железа гул стоит такой, как если бы их ревела тысяча.
- Вы тем не менее вызывали по телефону солдат, - констатировал репортер.
- Неслыханная вещь... - приготовился к отпору директор Клоцше и уже хотел обрушиться на прессу, которая позволяет себе шпионить и даже не брезгует подслушивать его телефонные разговоры. Но он вовремя вспомнил, что у Кастнера лежит в кармане рекомендательное письмо от министра юстиции. К тому же, хотя рейхсканцлером у нас пока что Куно, но он, говорят, сидит непрочно, так что СДПГ, чью прессу представляет Кастнер, лучше не задевать.
- Неслыханная вещь, - повторил он, заметно снизив тон, - как в этой клоаке сплетен простое выполнение правил внутреннего распорядка раздувают в целую историю. Когда в тюрьме вот-вот разразится бунт, я обязан из предосторожности поставить об этом в известность полицию и рейхсвер. Через пять минут я мог бы уже отменить тревогу. Понимаете, господин доктор!..
Но этого человека "доктором" не купишь.
- Вы и сами того мнения, что грозил бунт, - говорит он. - А почему?
Директор отчаянно зол... Но разве это поможет?
- Все вышло из-за хлеба, - сказал он медленно. - Одному арестанту не понравился хлеб, и он поднял крик. А когда крик услышали другие, вместе с ним закричали еще человек двадцать...
- Двадцать? - переспросил репортер. - Не десять?
- Да, извольте, хоть сто, - накинулся на него директор, закипая злобой. - Извольте, милостивый государь, хоть тысяча, хоть вся тюрьма!.. Я тут ничего не могу изменить, хлеб нехорош, но мне-то вы что прикажете делать? Вот уж месяц, как снабжение у нас хромает из-за того, что марка все падает. Я не могу купить полноценной муки, что вы мне прикажете делать?
- Давать приличный хлеб. Закатите скандал в министерстве! Берите в долг за счет Управления юстиции, все равно, по уставу люди должны получать достаточное питание.
- Еще бы! - желчно усмехнулся директор. - Я должен рисковать головой и шкурой, чтобы господа правонарушители получали хороший стол. А за стенами тюрьмы неповинный народ пускай голодает, да?
Но на господина Кастнера ирония и горечь не действуют. Он увидел человека в арестантской одежде, натирающего пол в коридоре; неожиданно приветливым голосом он крикнул:
- Эй, вы, слышите вы там! Будьте любезны, как ваша фамилия?
- Либшнер.
- Послушайте, господин Либшнер, скажите мне честно: какой здесь харч? В особенности хлеб?
Заключенный быстро переводит глаза с директора на чернявого господина в штатском и соображает, что хотят от него услышать. Как знать, может быть, неизвестный явился от прокуратуры, дашь волю языку, так еще нарвешься. Он склонился к осторожности:
- Харч какой? Мне по вкусу.
- Ах, господин Либшнер, - возразил репортер, которому было не впервой говорить с заключенным. - Я от газеты, передо мной вы можете говорить не стесняясь. На вас не наложат взыскания, если вы скажете откровенно. За этим мы проследим. Так что же тут вышло с хлебом нынче утром?
- Прошу меня извинить! - закричал директор, бледный от бешенства. - Это уже прямое подстрекательство...
- Не будьте смешны! - рявкнул Кастнер. - Какое же тут подстрекательство, если я предлагаю человеку говорить правду? Высказывайтесь свободно, без стеснения - я Кастнер, от концерна социал-демократической печати, вы всегда можете мне написать...
Но заключенный уже принял решение.
- Есть такие, что всегда фыркают, - сказал он, преданно глядя в глаза репортеру. - Хлеб как хлеб, я его ем с удовольствием. Те, кто здесь всех громче кричит, те на воле сухую корку грызли да ходили с голой задницей.
- Так, - сказал репортер Кастнер, наморщив лоб и явно недовольный, тогда как директор вздохнул свободней. - Так!.. За что сидите?
- Аферист, - ответил господин Либшнер. - И потом тут будут направляться команды для уборки хлеба; мы будем получать табаку и мяса сколько душе угодно...
