Значит, с игрой навсегда покончено, он чувствовал, что никогда уже больше его не потянет к зеленому столу. Он может завтра утром преспокойно уехать с ротмистром в деревню, вероятно, чем-нибудь вроде надсмотрщика над рабами — и ровно ничего он тут в Берлине не упустит. Ровно ничего! Что бы ты ни делал, все одинаково бессмысленно. Поучительно наблюдать, как жизнь растекается между пальцами, словно сама лишает себя смысла и цены, так же как деньги, текущие все более стремительным потоком, сами себя обессмысливают и обесценивают. За один короткий день он утратил мать и Петера — нет, Петру, а теперь и страсть к игре… Пустая никчемная штука… Право, можно бы с таким же успехом прыгнуть с моста под ближайший трамвай — это было бы так же осмысленно и так же бессмысленно, как и все остальное!
Зевнув, он снова закурил.
Пиявка, казалось, только этого и ждала. Она подошла к нему.
— Угостите сигареткой?
Безмолвно протянул ей Пагель пачку сигарет.
— Английские? Нет, не выношу их, они для меня слишком крепкие. А других у вас нет?
Пагель покачал головой, чуть улыбаясь.
— Как это вы можете курить их? Там же опий!
— Чем опий хуже кокаина? — спросил Пагель и вызывающе посмотрел на ее нос. Вероятно, она сегодня не очень нанюхалась, нос еще не побелел. Впрочем, это может быть от пудры, ну конечно, нос напудрен… Он стал разглядывать ее с деловитым спокойным любопытством.
— Кокаин! Вы что же думаете, я нюхаю кокаин?
Отзвуки былой враждебности придали ее голосу резкость, хотя она сейчас изо всех сил старалась ему понравиться и действительно была красива. Фигура высокая, стройная, грудь, открытая глубоким вырезом платья, кажется маленькой и упругой. Только злая она, эта женщина, вот чего нельзя забывать: злая, жадная, ненасытная, скандальная, холодная, кокаинистка. По природе злая — Петер не была злой, или нет, Петра все-таки была злой. Но это не так бросалось в глаза, ей удавалось скрывать свою злость, пока он ее не уличил. Нет, и с Петрой покончено.
— Значит, не нюхаете? А я думал, да! — равнодушно заметил он и стал искать глазами Штудмана. Ему хотелось уйти. Эта статная корова надоела ему до смерти.
— Ну, изредка, — призналась она, — когда очень устану. Но ведь это все равно что пирамидон принять, правда? Пирамидоном тоже можно разрушить организм. У меня была подруга, так она принимала по двадцать порошков в день. И она…
— Хватит, сокровище мое! — прервал ее Пагель. — Не интересуюсь. Разве ты не хочешь игрануть?
Но не так легко было от нее отделаться. И она ничуть не обиделась: она обижалась, только когда ее не замечали.
— А вы уже кончили играть? — спросила она.
— Ну да, всю валюту просадил! Полный банкрот.
— Ври больше, плутишка! — игриво хохотнула она.
Он видел, что она не верит ему. Должно быть, кое-что пронюхала насчет содержимого его карманов, иначе ни за что бы не стала тратить время и любезности на какого-то голодранца в потертом кителе, она же признавала только кавалеров во фраках!
— Сделайте мне одно одолжение! — воскликнула она вдруг. — Поставьте разок за меня!
— Зачем? — спросил он раздраженно. И куда только Штудман провалился! От этой дуры никак не отделаешься. — По-моему, вы и сами играть умеете.
— Вы наверняка принесете мне счастье!
— Возможно. Но я больше не играю.
— О, прошу вас, — хоть раз!
— Вы же слышали, я больше не играю!
— Это правда?
— Правда!
Она засмеялась.
А Пагель раздраженно продолжал:
— Почему вы так глупо смеетесь? Я сказал, что больше не играю!
— Вы — и не играете! Да я скорее поверю…
Она осеклась, в ее голосе вдруг зазвучали ласковые, убеждающие нотки:
— Пойдем, дорогой, поставь разок за меня, я тебя за это приласкаю…
— Покорно благодарю!.. — грубо отрезал Пагель. И, не выдержав, воскликнул: — Господи, неужели я от нее никогда не избавлюсь? Уходите, говорю вам, я больше не играю, я вас вообще не выношу! Противны вы мне!
Она внимательно посмотрела на него:
— Какой ты сейчас душка, мой мальчик, я и не замечала, что ты такой красавчик! Всегда торчишь, как дурак, за зеленым столом! — И затем льстиво добавила: — Пойдем, дорогой! Поставь за меня! Ты принесешь мне счастье!
Пагель отбросил окурок и наклонился к ее лицу.
— Если ты скажешь еще хоть слово, стерва окаянная, я тебе так дам в рожу, что ты…
Он дрожал всем телом от бессмысленной ярости. Ее глаза были совсем близко от его глаз. Тоже карие, они теперь затуманились влагой покорности.
— Что ж, бей! — прошептала она. — Только поставь разок за меня, дуся…
Пагель порывисто отвернулся, стремительно подошел к столу и схватил Штудмана за локоть. Задыхаясь, он спросил:
— Мы идем, или мы не идем?
— Никак не могу оторвать ротмистра от стола! — так же взволнованно прошептал в ответ Штудман. — Вы только посмотрите!
