«Тебе ехать к Сусагу, Дардиолай», — таков был царский приказ.
Он должен был уехать, не простившись, не оставив себе на память даже образа, последнего взгляда. Который год один лишь её взгляд был для него отрадой, а сказанное слово и вовсе праздником.
Теперь он лишится последнего. Дардиолай уезжал, а она оставалась в столице. Оставалась с мужем, царёвым другом и первым полководцем Бицилисом.
К Сармизегетузе медленно, но неудержимо продвигался Траян, а легионы Лаберия железной поступью шли по долине Алуты, стремясь замкнуть кольцо рабского ошейника на шее свободной Дакии.
Дардиолай поехал на восток, к роксоланам.
На ковре стоял низкий круглый столик на трёх изогнутых ножках, а на нём деревянное блюдо с целой горой жареного мяса. Рядом прямо на ковре лежали три закупоренные амфоры с вином и плоскодонный кувшин с забродившим кобыльим молоком.
Царь Сусаг сидел, скрестив ноги и сосредоточенно высасывал мозг из кости. Тем же самым занимался его побратим и советник Амазасп. Снаружи шатра раздавалось мерное треньканье — один из царских дружинников, Урызмаг, играл на трёхструнном фандыре. В нехитрую монотонную мелодию время от времени вторгалось конское фырканье.
Дардиолай, совершенно не стесняясь царя и его побратима, лежал на спине возле блюда с мясом, положив руки под голову, и смотрел, как тонкая струйка дыма утекала сквозь решетчатый круг, что скреплял гнутые жердины, основу царского шатра. Здесь, в роксоланском кочевье он, дакийский пилеат, был настолько своим, что давно уже мог плевать на всякие условности, коих у степняков было ещё меньше, чем у даков.
— Чего не ешь? — спросил царь.
— Кусок в горло не лезет, — ответил Дардиолай.
— Так ты запивай, — посоветовал Амазасп.
Дардиолай поморщился.
— Не хочу.
Сусаг небрежно отбросил кость и потянулся к блюду. Выбрал новый жирный кусок.
— Вино не нравится? — нахмурился Амазасп, — хорошее вино.
— Это из Ольвии? — чавкая спросил царь, — то, что ты весной привёз?
— Не, из Мёзии, — ответил царский побратим.
Дардиолай приподнялся на локте.
— Старое? Той зимой взяли?
— Не-е, — протянул Амазасп, — что взяли той зимой, то уж всё выпили давно. Что ты думаешь, брат Дардиолай, мы четыре года будем вино по степи возить? Мы же не эллины.
Сусаг заулыбался.
— Да, не эллины!
— Это вино сторговали, — объяснил Амазасп.
— А какое вино слаще? — спросил Дардиолай, — что сторговали или взяли мечом?
— Ну, мечом-то, конечно, завсегда слаще, — ухмыльнулся Сусаг.
— Так я о том и толкую, — подхватил Дардиолай, — хорошо ведь той зимой сходили?
— Хорошо, — сказал царь, — кто не дурак-то.
— Кто не Инисмей! — добавил Амазасп и оба роксолана заржали.
Дардиолай оскалился. По роже и не понять — поддерживает веселье или наоборот. Он посмотрел за спину Сусага. Там, на жердинах-рёбрах шатра висел царский доспех. Панцирь, широкие наплечники, набедренники. Всё набрано из железных чешуек. Некоторые покрыты золотом с тонкой чеканкой.
— Без дела висит, — заметил Дардиолай.
— Придёт час — найдётся дело, — хмыкнул Сусаг.
— Так дело-то уже есть.
Царь усмехнулся.
— Э, брат, дай срок, боги рассудят. Кинут кости так — садись Сусаг на коня, бери копьё, коли «красношеих». Кинут эдак — пируй Сусаг, вино пей, жену люби. Всё в их власти.
— В чьей власти-то? — переспросил Дардиолай, — жён?
— С чего бы? Я про богов тебе толкую.
— Среди людей царя моего, — задумчиво произнёс Дардиолай, — встречал я одного грамотея-эллина, так он заливал, будто роксоланы во всём жён своих слушаются, те им, вам то есть, как госпожи.
— Дурак твой грамотей, — сказал Сусаг.
— Дурак, — согласился Дардиолай, — я ему так и сказал.
— А вот прадеды прадедов наших с ним бы спорить не стали, — заметил Амазасп.
— Чудное было время, — усмехнулся Збел.
Сусаг, работая челюстями, согласно кивнул.
Вот бы сейчас его вернуть. Уж Збел своего бы не упустил, к Фидан под бочок подкатился бы, да на ушко нужные слова и нашептал. Жаль. Теперь-то другие времена, а о тех, когда только одни жёны с богами говорили и мужей вводили в род, а не наоборот, нынче мало вспоминают. Хотя и посейчас ни у кого из соседей женщины столько воли не имеют, сколько у жён сарматских. Фидан может ножкой топнуть и отцу перечить. Она дочь любимая и по имени «отчая». Отец слова не скажет, не прикрикнет, не возмутится, что девка поучает. Правда и её воли не послушает. Это Дардиолай чуть ли не первым делом постарался провернуть.
Он задумчиво поглядывал в щель у входа, оставленную не до конца задёрнутым пологом. Оттуда продолжал доноситься немного дребезжащий звон старого рассохшегося фандыра, да серебряными колокольчиками звенели голоса перекликавшихся девушек. Слышал Фидан. А брата её что-то давно не видать.
— Куда Распараган-то уехал?
— В Пиробуридаву я его послал, — ответил царь.
— Зачем?
— Посмотреть, да послушать, как у Децебала дела идут. Ты, я вижу, брат, совсем у нас поник.
Дардиолай печально вздохнул. Кивнул.
— Эй, Урызмаг! — позвал царь, — хватит там бренчать, поди сюда.
