Волки полностью

Барон уехал. Он знал, что время тревожное и требует его присутствия здесь, но и там, куда он уехал, обойтись без него не могли. Цыган, не поладивший с бароном и со стариками, бежал из его табора в другой и теперь мутил воду там. Это влекло за собой вражду между цыганами, и надо было уладить дело: потребовать цыганского суда — криса и разобраться в том, может ли один человек стать причиной вражды между двумя таборами. Такие события бывали и прежде, и они всегда кончались большой кровью… Старики рассказывали, что когда-то вот так из-за одного человека таборы уничтожали друг друга. И это доставляло огромную радость окружающим — им было легче держать цыган в узде. Но чужим никогда нельзя давать слишком много воли, иначе могут пострадать твои интересы…

Этот Савва — самая сильная головная боль барона, с ним нет никакого сладу. Вечно среди самых заводных цыган, всегда им что-то нашептывает… До барона стали доходить слухи, что Савва подталкивает молодежь на бунт. Говорит, что, мол, жизнь изменилась: вон как гаджё живут, деньгами большими ворочают, а мы, мол, как дикари, все по рваным палаткам ютимся. И невдомек ему, паршивцу, что цыгане испокон веков не меняли своей свободы на каменные хоромы и что если они будут жить, как гаджё, то просто выродятся. Не будет такого племени. Так или иначе, но Савву пришлось вышвырнуть из табора. Жалко, конечно, но что поделаешь, если бы остался он, смута началась бы большая. И так цыгане ропщут, говорят, что надо было его простить, мол, много правды в его словах. Конечно, если взглянуть поглубже, есть и кое-что верное в Саввиных речах, но это надо держать глубоко в себе и не расслабляться. Как жили веками, так и будем жить!

Барон уехал в ночь, с ним отправились и два старика из ближайшего его окружения, которые обязаны были присутствовать на крисе. За хозяина в таборе остался семидесятилетний Михай, а на него можно было положиться. Правда, было одно обстоятельство, которое беспокоило барона: Михай любил Савву, он воспитал его. Родители парня умерли, когда он был еще совсем чяворо[1]. Но ведь законы племени сильнее, чем человеческая любовь, и Михай никогда не сделает того, что принесет вред табору. И все же многое передалось Савве от Михая, который был крут на расправу, своеволен и жесток. К тому же Михай очень переживал, что Саввы нет с ними, что он вынужден скрываться в другом таборе. Тем не менее барон оставил Михая вместо себя, потому что только он мог удержать в руках всегда готовую к бунту таборную молодежь.

Август был на исходе. Летние ночи по-прежнему радовали теплом, но к утру становилось прохладно. Небольшой табор готовился ко сну. Время было поздним, почти три часа ночи, и дети уже спали. Кое-где слышались разговоры сидящих у костров людей, но и они уже заканчивали свои ночные беседы. И только возле одного из костров, где сидело двое молодых цыган, едва слышно звучала гитара и вспыхивали, словно угли, резкие гортанные слова.

— Ты, мурэ, как хочешь думай, — отчаянно жестикулируя, произнес Тари, высокий чернокудрый цыган, — а я тебе вот что скажу: Савва прав. И я бы вернул его обратно в табор. Что он, зла нам хочет? Не можем мы отстраняться от всех, должны наконец выйти к остальным. Не дикари же?! А ты что скажешь?

Его собеседник, тихонько перебиравший гитарные струны, на фоне постоянно вспыхивавшего Тари выглядел абсолютно спокойным.

— Не надо нам ни к кому выходить, — чуть помедлив, ответил Вася, — не примут нас. Как были чужаками, так и останемся. По правде сказать, морэ[2], не нравятся мне законы гаджё, много в них лжи. Слова они говорят правильные, а делают все наоборот. Чем больше говорят, тем меньше я им верю.

— Я хочу спросить, — горячился Тари, — чем они обидели тебя, эти самые гаджё?

— А я с ними дел не имел, — все так же спокойно отвечал Вася, — но вот не верю им, и все, что хочешь со мной делай, не верю!

— Что ж нам вечно скитаться, что ли?

— Зачем скитаться? Если надоело ходить по земле, можно и осесть, но только чтобы одни цыгане рядом были и никаких чужаков.

Подошедший к костру Михай услышал только последние слова: «никаких чужаков».

— Можно посидеть с вами, ромалэ? спросил Михай. Он знал, что молодые цыгане никогда не ответят отказом, однако закон требовал именно такого обращения.

— Всегда рады тебе, Михай, — ответили оба парня.

— О чем спор у вас? — спросил Михай. — О чем так громко беседуете?

— Рассуди нас, дадо[3], — сказал Тари, — я говорю, что пора перестать считать гаджё за врагов и относиться к ним по-другому: если человек враждебен, значит с ним надо поступать как с врагом, но, если он не несет зла, зачем же от него отстраняться?

Михай на мгновение задумался.

— Земля с каждым днем все меньше, ромалэ, — сказал он, — мир надвигается на нас, становится зримым, и мы можем его хорошо рассмотреть. Чужаки, конечно, разные и не все несут беду. Чаще всего беду несет то, чего не знаешь. Если же у тебя хорошее зрение, то всегда можно увидеть, кто перед тобой!

— Это так, — сказал Вася, — ты хорошо говоришь, дадо.