Всегда существуют легенды, окружающие старинные места. Когда умирал кто-то из семьи Черногратц в фамильном замке, незадолго до смертного часа отовсюду собирались волки.
— К замку прилагаются какие-нибудь старинные предания? — спросил Конрад у своей сестры. Конрад был преуспевающим гамбургским торговцем, но он же был и самым поэтичным представителем весьма практичного семейства.
Баронесса Грюбель пожала пухлыми плечами:
— Всегда существуют легенды, окружающие подобные старинные места. Их не трудно изобрести и они ничего не стоят. В данном случае есть такая история: когда кто-нибудь в замке умирает, все собаки в деревне и все звери в лесу воют ночь напролет. Не слишком приятно слышать подобное, не правда ли?
— Это было бы сверхъестественно и романтично, — сказал гамбургский торговец.
— Во всяком случае, это неправда, — с удовлетворением откликнулась баронесса. — С тех пор, как мы купили это место, то могли получить доказательство, что ничего подобного не происходит. Когда старая свекровь умерла прошлой весной, мы все прислушивались, но никакого воя не было. Это всего лишь сказка, которая прибавляет солидности месту, но сама по себе ничего не стоит.
— Вы не совсем верно изложили историю, — сказала Амалия, седая старая гувернантка. Все обернулись и удивленно посмотрели на нее. Она обыкновенно тихо и чопорно сидела за столом и будто таяла в своем кресле, если никто с ней не заговаривал, а находилось немного желающих обеспокоить себя беседой со старухой. Сегодня ее внезапно обуяла разговорчивость; она продолжала говорить, быстро и нервно, глядя прямо перед собой и ни к кому конкретно не обращаясь.
— Вой слышен не тогда, когда в замке кто-нибудь умирает. Когда здесь умирает кто-то из семьи Черногратц, волки собираются отовсюду и воют на краю леса незадолго до смертного часа. Всего несколько волков прячутся теперь в этой части леса, но в былые времена, рассказывают старожилы, их было великое множество, они крались среди теней и выли хором, а собаки в деревне и на всех окрестных фермах прятались и лаяли в ярости и ужасе, отзываясь на вой стаи волков. И когда душа умирающего покидала тело, в парке падало дерево. Это случалось, когда Черногратц умирал в фамильном замке. Но если здесь умрет чужак, ни один волк не станет выть и ни одно дерево не рухнет. О, нет!
В ее голосе звучали ноты вызова, почти презрения, когда она произносила последние слова. Упитанная, одетая с чрезмерным шиком баронесса сердито смотрела на неряшливую старуху, которая забыла про обычное, приличествующее ей самоуничижение и заговорила в присутствии хозяев так непочтительно.
— Вы, кажется, очень много знаете о легенде фон Черногратцев, фройляйн Шмидт, — резко заметила она. — Я и не подумать не могла, что семейные истории входят в число предметов, находящихся в вашей компетенции».
Ответ на ее колкость был еще более неожиданным и удивительным, чем монолог, который стал причиной вспышки.
— Я сама фон Черногратц, — сказала старуха, — именно поэтому я знаю семейную историю.
— Вы — фон Черногратц? Вы! — зазвучал хор голосов, выражавших недоверие.
— Когда мы сильно обеднели, — объяснила она, — и мне пришлось уйти и давать платные уроки, я взяла другую фамилию; я думала, что так будет спокойнее. Но мой дедушка провел мальчиком очень много времени в этом замке, и мой отец частенько рассказывал про него разные истории, и, конечно, я знала все семейные легенды и предания. Когда у человека ничего не остается, кроме воспоминаний, он охраняет и бережет их особенно заботливо. Я немного задумалась, когда поступала к вам на службу, я думала, что могу когда-нибудь оказаться с вами в старом семейном особняке. Я хотела бы, чтобы этого не случилось.
Когда она закончила говорить, настала тишина, а затем баронесса перевела разговор на менее скользкие темы, чем семейные хроники. Но впоследствии, когда старая гувернантка спокойно возвратилась к своим обязанностям, все громче зазвучали насмешки и недоверчивые возгласы.
— Это дерзость, — вырвалось у барона, его выпученные глаза выражали шок и смущение. — Как эта женщина могла позволить себе нечто подобное, сидя за нашим столом! Она почти сказала нам, что мы — никто, и я не верю ни единому слову. Она — всего лишь Шмидт и никто больше. Она поговорила с несколькими крестьянами о старом семействе Черногратц и присвоила их историю и их легенды.
— Она хочет представить себя значительной особой, — сказала баронесса. — Она знает, что скоро не сможет работать, и хочет завоевать наши симпатии. Подумать только, ее дедушка!
У баронессы было положенное количество дедов, но она никогда, никогда ими не хвалилась.
— Смею заметить, что ее дедушка был в замке мальчиком из кладовки или кем-то в этом роде, — захихикал барон, — так что эта часть истории может быть правдива.
Торговец из Гамбурга не сказал ничего; он видел слезы в глазах старухи, когда она говорила о сбережении воспоминаний — или, будучи человеком с развитым воображением, он был уверен, что их видел.
— Я не предложу ей уйти, пока не закончатся новогодние празднества, — сказала Баронесса. — До тех пор я буду слишком занята, чтобы справиться без нее.