Коротышка вопросительно покосился на человека в красном плаще, тот глянул на бушующую толпу и коротко кивнул. Победитель воткнул копье в землю и, шагнув вперед, вытащил меч. Потом остановился, потому что силач, из чьего горла водопадом лилась кровь, уронил копье и силился нащупать меч на поясе, уже не для того, чтобы сражаться, а потому, что хотел пить мед с предками в чертогах Одина. Коротышка подождал, пока заливающийся кровью враг вытащит меч, и подошел ближе. Тяжелый клинок вонзился в зияющую рану и пронзил силача до сердца. Тот содрогнулся, испуская дух, под рев тысяч людей, которые радовались его смерти.
Труп утащили с арены. Победитель вытащил копье из земли, прошел между расступившимися воинами и, переглянувшись с господином, исчез в подземном туннеле.
– Хороший был бой! – сказал Брам, довольно потирая ручищи.
– Моему, наверное, пыль попала в глаза, – проворчал Свейн Флоки Черному.
Тот ответил язвительной усмешкой.
– За что дрались-то? – спросил Брам.
– Как всегда, за бабу, наверное, – предположил Свейн.
Однако на этом кровавое зрелище не закончилось. Едва выигравшие успели забрать свое серебро, как на арену вышли два новых воина: один – синелицый с кривым мечом и маленьким кожаным щитом, другой – франк без щита, зато с двумя устрашающего вида секирами.
– Нет, тут дело не в женщинах. – Улаф покачал головой. – А в холодном тяжелом металле… серебре.
Остальные закивали, и я неожиданно вспомнил слова Грега о том, что Амфитеатр Флавиев – арена смерти.
– Ворон, возьми. – Улаф протянул мне пять серебряных монеток. – Поставь на франка. – Он потер руки, словно только что сторговал знатный нож или пару сыромятных сапог за старую блохастую шкуру. – Давай шевелись, парень! – крикнул он мне вслед, когда я пробирался сквозь толпу. – Франк тот еще душегуб с виду, поможет мне серебром разжиться.
Однако в бою победил синелицый. Он отхватил франку ступню. Это было нечестно, и мы возмущенно затрясли бородами. Несмотря на искусное владение секирами, франк не мог больше стоять, и синелицый просто ходил вокруг него кругами, пока тот не упал. Потом кривым мечом одну за другой отхватил ему руки и ноги. Даже те, кто поставил на синелицего, взревели от ужаса.
Следующий поединок велся по-честному. Двое синелицых долго и тяжело сражались, истекая кровью, и в конце концов Красному Плащу пришлось остановить бой, потому что ни у одного из противников не осталось сил, чтобы нанести последний удар. Победителем объявили того, у которого было больше шансов выжить. Я заработал два золотых солида, и все сошлись во мнении, что этот бой был лучшим.
Народ ручейками вытекал из Амфитеатра Флавиев, охваченный странным возбуждением от только что увиденного. Пока мы возвращались к себе на корабль, на древний город легло синее покрывало сумерек, вечерний воздух холодил до дрожи. На пристани нас ждал Грег.
– Ты же вроде приглядывать за нами поставлен, – хлопнул его по плечу Виглаф, на ходу обгладывая копченое свиное ребро.
– И правда, ты чего ушел, Грег? – спросил я и потряс кошелем, в котором весело зазвенели монеты. – Деньжат бы выиграл.
Юноша покачал головой и нервно огляделся по сторонам.
– То, что происходит на арене, – отвратительно, – сказал он. – Не мог я на это смотреть. В городе царит худшее, что есть в человеке. Как на заре Рима. Я – христианин, Ворон. – Он с укором посмотрел на Виглафа – уэссексец тоже был рабом Белого Христа, хотя об этом даже я иногда забывал. – Разве может христианин без зазрения совести смотреть, как люди калечат и убивают друг друга? И что еще хуже – барыши с этого получать? – Он снова покачал головой. – Я говорил вам, что там царит смерть. Люди убивали друг друга в Амфитеатре Флавиев с тех пор, как тот был построен. И всё на потеху толпе. – В голосе его звучала горькая укоризна.
– Римляне тогда были кровожадными ублюдками, – сказал Пенда. – Да и остались ими.
– Не все, – возразил Грег, плотнее запахиваясь в плащ: с реки дул холодный ветер.
– Но многие, – добавил Пенда. – Через два дня будут еще бои… – Увидев мое удивление, он пожал плечами. – С мерсийцем на выходе разговорился. Он тут два года.
– Вы же обычно мерсийцев убиваете? – ухмыльнулся я.
– Этот меня вином угостил, а так я бы убил, конечно, сукиного сына, – ухмыльнулся Пенда. – Бои начались две недели назад. Сначала мало зрителей приходило – боялись, что Папа Римский или император яйца им отрежет за ставки. Не по-христиански это. Но ни Лев, ни Карл не запретил поединки.
Грег кивнул.
– Я видел папских гвардейцев у амфитеатра.
– Конечно, не запретили, – донесся сквозь шум реки голос.
Я не сразу заметил сидящую на краю причала фигуру с капюшоном рясы на голове. Отец Эгфрит повернулся к нам. Лицо его осветили отблески мириадов факелов, освещающих ночной Рим.
– Потому что не могут.
К нам подошли Сигурд с Улафом – им тоже хотелось услышать, что удалось разузнать монаху.
– Спросите у Грегоровия о настроениях в городе. Амфитеатр Флавиев пришлось снова открыть после того, как на улицах пролилась кровь.
