Уэссексец расстроенно покачал головой – никак не мог взять в толк, зачем я вызвался сражаться с воинами, которые дерутся гораздо лучше меня. И я решился открыться ему, потому что Пенда – мой друг, и еще потому, что он чувствовал мой страх, как охотничий пес – лисий запах. Я рассказал ему, как получилось, что Асгот вытащил перо из мешка. Он слушал меня, выпучив глаза и открыв рот, а руки его сами сжались в кулаки.
– Вот же хитер, тварь коварная! – воскликнул он.
Я шикнул на него.
– Никому не говори. Поклянись, что не скажешь.
– Тебе не обязательно сражаться, – сказал Пенда, с трудом сдерживаясь, чтобы не кричать. – Да пусть еще чей-нибудь гребень вытащат, а ты поживешь.
– Что сделано, то сделано, – пожал я плечами. – Пути назад нет, иначе меня сочтут жалким трусом.
Уэссексец долго молчал, почесывая длинный шрам, пересекавший его лицо, – все пытался придумать, как мне избежать поединка.
– От судьбы не уйдешь, – сказал я, протягивая руку за лежащим у его ноги бурдюком.
Эля не хватило, чтоб забыться, а провести свою последнюю ночь в страхе не хотелось. Пенда передал мне бурдюк, к которому я немедленно приложился.
– Значит, придется тебе победить, – сказал он.
В этот самый момент раздались радостные возгласы со стороны моста. Мы повскакивали и вгляделись в освещаемую отблесками пламени темноту. Всем хотелось отвлечься от напряженного ожидания, которое повисло в лагере. По берегу шли Сигурд, Улаф и Рольф, у каждого из них на плече висело по свиной туше.
– Что, кто-то умер? – прокричал Сигурд. – Или наш корабль затонул в этой вонючей римской речушке? Почему у всех кислые рожи? Эй, Дядя, видал когда-нибудь таких жалких горемык?
Улаф покачал головой.
– Только среди христиан.
– Завтра слава о нас разнесется по всему Риму! – прокричал Сигурд, передавая тушу Арнвиду и Бодвару, чтоб те зажарили ее на костре. – Если уж это не повод для пира…
Уговаривать никого не пришлось. Бьярни нашел римлян, играющих на дудках и лире со струнами из конского волоса, Туфи и Бейнир привели танцовщиц. Все собрались вокруг большого костра, пили, смеялись, смотрели, как со свиных туш капает и с шипением сгорает в углях жир. Когда одну из туш обглодали до костей, Улаф встал, пошатываясь и расплескивая эль из серебряного рога.
– За Одина, Всеотца! – провозгласил он, поднимая рог.
– За Одина, Всеотца! – прокричали мы в ответ.
– Теперь пусть скажут наши единоборцы. – Улаф обвел пальцем толпу. – Свейн, рыжий ты бычина! Жаль мне того сукиного сына, что встретится с тобой в бою завтра. Быстро его прикончишь?
Раздались крики протеста.
– Ну-ка поднимись, Свейн, Торов сын, дай на тебя поглядеть.
Под приветственные крики силач встал, пряча улыбку в огромной бороде.
– Быть таким громадным и хорошо и плохо, да Свейн? – прокричал Бьярни, обращаясь к нам. – Дождь достает тебя первым, а вонь – последним!
– Что ты нам завтра покажешь, Свейн? – прорезался голос Сигурда сквозь общий хохот.
– Вспорю врагу брюхо, чтоб все видели, что он на завтрак сожрал, – ответил Свейн. – Потом придушу его же кишками.
Послышались одобрительные возгласы.
– Если и после этого не сдохнет, познакомлю с моим топором по имени Черепокол. Вряд ли ему понравится. – Он грустно покачал головой. – А жаль, топору-то он точно понравится.
Раздались крики:
– Хорошо сказано!
Наступило время похваляться своими подвигами, и чем витиеватее – тем лучше.
Свейн поднял кубок за братство и уселся на место.
– Брам, Брам, Брам! – Дружные крики становились все громче.
Медведь встал, освещенный бронзовыми отсветами пламени. В руке он сжимал сдувшийся бурдюк.
– Ну, Медведь! Позволишь своему сопернику уйти завтра с арены и похваляться, что он побил норвежца? – спросил Сигурд, намеренно поддевая известного своим гордым нравом воина.
– Ха! Пусть попробует уйти – без головы-то! – проревел Брам.
В глазах у меня поплыло, то ли от вина, то ли от страха.
– Я Брам, некоторые зовут меня Медведь. Я сражался за короля Горма [43] в крепости Фиркат. Тогда пролились реки крови, а волки и вороны объелись так, что волки не могли ходить, а вороны – летать. Я побил знаменитого воина короля Хьюгелака Улофа Свирепого и многих других. – Он не удержался от торжествующего взгляда в сторону датчан, ведь Хьюгелак – датский король, и все они слышали о могучем Улофе. – А в городе Рибы я победил великих воинов братьев Рандвера и Хрейдмара [44].
Послышались восхищенные возгласы.
– А как-то раз я переплыл море Каттегат, от города Гренана до острова Лесё. Тот, с кем мы плыли на спор, утонул.
Никто ему не возразил, хотя я не мог понять, как человек может плавать так далеко. Даже рыбы не могут.
– А не ты ли однажды тролля убил? – спросил Оск, сверкая обломками зубов в свете костра.
Брам обхватил свою похожую на гнездо бороду и смущенно улыбнулся.
– Помнится мне, мерзкая тварь… Вот только тролль ли это был… может, какой-нибудь Свейнов родственник… кузен, например.
Даже Свейн рассмеялся, а Брам пожал плечами.
– В темноте разве углядишь, да и пьян я был.
– Пьян? Ты? – Сигурд поднял брови в притворном изумлении. – Ушам своим не верю.
