К нам подошел Гвидо. Его темные глаза пристально оглядели нас, а губы искривились в гримасе, говорящей, что ему ненавистен тот путь, на который он ступил. Он привык воевать. Взгляд у Гвидо был острый и хищный, как у ястреба. Сжатые тонкие губы выдавали человека, который не находит радости в еде и питье. Единственной растительностью на его лице была тщательно подстриженная клинышком черная бородка.
– Чего ждешь, борода ты недоросшая? На мохнатку она у тебя похожа, – рявкнул Брам под сверлящим взглядом Гвидо.
Тот не ответил. Оставшись довольным Свейном и Брамом, он обратил свой хищный взгляд на меня. Гвидо не знал, почему именно мы стояли перед ним; предполагалось, что Сигурд пришлет лучших своих воинов. Распорядитель задержал внимательный взгляд на моей юношеской бороде и сжатой челюсти – я стиснул зубы, чтобы не стучали. От меня веяло обреченностью, как от поганой кадки – дерьмом, и Гвидо это, без сомнения, учуял своим хищным, похожим на клюв носом.
Он повернулся и указал левой рукой на Свейна. Бритоголовый Африканец тут же встал напротив него. Казалось, что взгляды двух силачей, сталкиваясь, высекают искры, как кремень и железо, – оба были довольны выбором. Потом Гвидо выставил Тео Грека против Брама; значит, мне оставался венд Берстук. По знаку Гвидо мы отступили к «длинным щитам», чтобы между нами и противниками оставалось место на арене.
– Помни, о чем я тебе говорил, парень, – бросил мне Брам. – Левая сторона у него слабая.
Я видел, как сражается и убивает противников венд, и мне казалось, у него нет никаких слабостей, но я кивнул Браму, и мы разошлись в стороны – каждый к своему сопернику. Гул нарастал, громкость его потрясала, а ведь амфитеатр не был заполнен даже на треть. В голове у меня крутились слова Грега: «Там всегда царила смерть».
– Да поможет тебе Тор, – прогудел голос Свейна сквозь шум толпы.
Я не стал на него смотреть – не хотел, чтобы он увидел мертвенный страх на моем лице. Плохо уже то, что его видел Гвидо, однако лучше он, чем один из моих побратимов. Я покрутил плечами – щит на левой руке был тяжелым, как якорь «Змея». Ноги мои приросли к земле, подобно корням Мирового древа; я боялся, что если шагну вперед, то упаду лицом в пыль. Сердце колотилось о ребра. Волосы на затылке встали дыбом. Между лопаток струился холодный пот. Мускулы ног подрагивали.
Я посмотрел на копье венда. «Наверное, таким копьем великий ас забивал гигантского вепря Сехримнира для трапезы в Вальхалле
А вот шлем на нем был железный, заостренный, – наверное, с убитого синелицего. Вообще, венд походил на тролля: борода с проседью, нос картошкой, рожа, полная гнойных чирьев. Шлем был маловат и сдавил ему брови так, что видны были только щелки глаз, похожие на лунки, оставленные мочой в грязном снегу. Берстук был так безобразен, что напугал бы и родную мать, а у меня затряслись поджилки, и я пожалел, что не умер во сне прошлой ночью.
Должно быть, он различил свое имя в общем крике, потому что повернулся к трибунам и потряс в воздухе щитом и копьем, как и на предыдущих поединках.
– Скандинав, знаешь, что означает имя «Берстук»? – крикнул мне один из «длинных щитов», с трудом выговаривая чужие для него английские слова.
Он был приземист, с аккуратной бородкой и черными, глубоко посаженными глазами.
– Не знаешь? – переспросил он.
Я отрицательно покачал головой.
– Так зовут злобного лесного бога на его родине, – произнес он нарочито медленно и уставился на меня, словно рыбак, забросивший уду.
– И что, он так же безобразен, как этот кусок вонючего свиного дерьма? С такой рожей только в лесу и прятаться.
К моему удовольствию, глаза солдата раскрылись чуть шире – я его удивил.
Гвидо покинул арену. Свейн, Брам и их соперники сделали шаг друг к другу – всем не терпелось начать бой. Я выставил ногу вперед и, к счастью, не упал. А потом шагнул навстречу судьбе.
