Остальные сооружали погребальный костер. Нужно было много дров, а вдоль берега росли только кусты. В самом городе тоже деревьев почти не было. Сигурд предложил нищим с виду фризам столько серебра за их ялик, что они не смогли отказаться. Ялик стоял у деревянного причала и был больше четырехвесельного яла, но меньше наших снеккаров. Он явно видал лучшие дни и теперь годился лишь для того, чтобы реку переплыть да скакать с острова на остров. Но Сигурду он понадобился вовсе не для этого, и теперь Свейн, Кнут, Браги и Гуннар работали топорами, а остальные сооружали из досок костер.
– Разожжем костер сегодня, пусть пламя поет о нашем брате-герое в ночи, – сказал Сигурд, поднимая шкуру, под которой я лежал, и оценивающе глядя на работу Улафа. – Мы победили, Ворон.
Слова эти были так же пусты, как кубок, который все еще сжимали мои пальцы.
– С трудом, – ответил я, стараясь скрыть гримасу боли.
Радости от победы не было, Брам лежал теперь холодный и закоченевший.
– Сражался ты хорошо. Правда, все равно еще неуклюж, как безбородый юнец с первой в жизни потаскухой. – Он грустно улыбнулся. – Хотя копьем орудуешь уже неплохо. Венд был опытным воином.
– И безобразным, как недельное дерьмо, – ответил я.
Вспомнив про кожаный мешочек, который Кинетрит повесила мне на шею перед боем, я осторожно нащупал его под шкурами и сам удивился, насколько мне стало легче оттого, что он на месте.
– Скажете Кинетрит, что я хочу с ней поговорить? – попросил я.
Вино наконец немного уняло боль, в голове туманилось. Сигурд посмотрел на меня с сомнением.
– Бывают такие сражения, из которых не выйдешь победителем. Ты понимаешь? Ни военное мастерство, ни хитрость Локи не помогут с женщинами.
– Просто поговорить, – сказал я, но мои слова, казалось, задели его не больше, чем капля воды – промасленную шкуру.
– Отдыхай, Ворон, – сказал он, поднимаясь. – Поговори с ней и отдыхай. Я разбужу тебя, когда мы зажжем костер.
Я кивнул и поудобнее положил голову на свернутые шкуры. Рольф с датчанами приходили узнать, как я, но Сигурд их спровадил.
Едва я пошевелил правой рукой, как меня накрыла волна нестерпимой боли. Пришлось действовать левой. Я порвал шнурок из конского волоса, распустил завязку зубами и высыпал содержимое себе на грудь. И тут все мое существо сотряслось, как если б на землю вдруг упало Мировое древо – Иггдрасиль. На моей замотанной льняными лоскутами груди лежал блестящий, как ракушка, медвежий коготь. Я схватил его, надеясь, что никто не видел, и дрожа от холодного, как воды фьордов, предчувствия.
– Я же просила тебя, Ворон, не смотреть, что там. – Голос Кинетрит выхватил меня из пучины, в которую я погрузился.
Я не слышал, как она подошла, но по ее лицу понял, что Кинетрит давно здесь. Она стояла на краю пристани в лучах закатного солнца, которое золотило пряди ее волос, развеваемых легким бризом. За нею сверкали позолоченные закатом корабли.
– Лучше б ты никогда не узнал…
– Что ты сделала, Кинетрит? – Я почти чувствовал запах волшбы в воздухе.
– Ты был обречен, – укоризненно ответила она. – Я переложила твою обреченность на Брама. Иначе ты был бы сейчас мертв. – Она смотрела, как на берегу разрубают последние куски старой ладьи, и молчала, будто бы забывшись в мерном стуке топоров.
Там, где заканчивались рукава ее рубашки, я увидел врезанные в кожу руны – темные линии запекшейся крови и угля.
Я закрыл глаза, надеясь, что все это – лишь дурман от вина и Асготовых целебных трав. Потом открыл глаза, однако Кинетрит не исчезла.
– Значит, ты теперь вёльва? [45] – спросил я тоже укоризненно, потому что еще совсем недавно Кинетрит была христианкой.
– Асгот говорит, у меня дар.
В свете закатного солнца ее зеленые глаза казались черными.
– Асгот – вонючий кусок козлиного дерьма, – сказал я с напором. – Он пытался меня убить, и ему это почти удалось.
Морщась от боли, я бросил ей шкуру из кучи. Кинетрит разложила ее рядом со мной и села, по обыкновению обняв руками колени.
– Я говорила тебе. Он проверял, – отозвалась Кинетрит. – Ему надо было знать, правда ли, что тебе благоволит Всеотец.
– Ну и как, проверил? – выпалил я, вложив в эти слова всю ненависть к годи.
Кинетрит задумалась, потом наклонила голову набок.
– Он не знает о том, что я сделала. Теперь он еще больше верит в то, что тебя избрал сам Один.
Я хмыкнул и покачал головой. Ничего себе избранный… Откуда тогда у меня паленый шрам длиннее рога для вина?
– А еще он уверен, что из-за тебя гибнут другие. Всеотец любит смуту. Жаждет крови. – Кинетрит ядовито усмехнулась. – Вот и проливается кровь воинов.
«Таких, как Брам», – подумал я.
– Не надо было этого делать, – сказал я.
В душе моей боролись злость на Кинетрит и горечь от того, что из-за ее происков погиб мой товарищ, и мне захотелось уязвить ее побольнее.
– Веохстан возненавидел бы тебя такую, – бросил я.
Веохстан был братом Кинетрит, которого она очень любила. Но он давно лежал в могиле.
Ее взор затуманился, она отвернулась, чтобы я не видел слез, и несмотря на все, что случилось, мне захотелось взять свои слова обратно, обнять Кинетрит и вернуть наши золотые дни.
