Курск - суровый пограничник, практически в одиночку защищающий южную границу Русского царства от разрушительных набегов Бахчисарая, Крымского ханства. Он стал похожим на своего противника, переняв его повадки, тактику, снаряжение. Но его решительность в исполнении своего долга, как и его тело, слабеет с каждым набегом. Несмотря на мечту о личном противостоянии с Крымом, Курск понимает, что момент, когда ему понадобится помощь, наступит уже очень скоро.
========== Пролог ==========
Постоянная жизнь на пустынных рубежах земли русской,
среди глухих лесов и болот, вечно настороже от воровских
людей, вечно на коне или в засаде с ружьём или луком за
спиною, с мечом в руке, постоянные схватки с степными
хищниками, ежедневный риск своей головой, своей свободой,
всем своим нажитком, выработали в течение времени из
севрюка[1] такого же вора и хищника своего рода, незаме-
нимого в борьбе с иноплеменными ворами и хищниками, все
сноровки которых им были известны, как свои собственные.
Е.Л. Марков
Воспоминания Курска о XVI веке в целом, подробнее останавливается только на 1570 году.
Шестнадцатое столетие. Тогда я был уже довольно зрелым олицетворением, прожившим множество веков и, по меркам людей, уже переступившим порог двадцатипятилетия, но за всю мою довольно долгую жизнь настоящую опасность я познал именно в нём.
Это было очередное беспокойное время, выпавшее на долю Русского государства. Одной из главных проблем, конечно же, был он — Бахчисарай. Этот степной хищник держал в страхе все южные земли царства — от польско-литовской границы и до самых ногайских степей. Усилившись, он приходил в эти земли как хозяин, уже давно практически считая их своими. В бесчисленных набегах его полчища год от года разоряли и убивали население, уводили его в полон, чтобы передать позже в руки Каффы[2]. Многие люди, не желая попасть в рабство, просто покидали этот плодороднейший регион, не сумев удержаться на закрепленном за ними участке — измученные набегами и запуганные скоростью и ловкостью татар, они уже не могли защищать ни себя, ни свою землю, а потому войска приходилось постоянно восполнять выходцами из других областей царства. Ситуация беспокоила Москву, но все его попытки хоть как-то укрепить свою границу были тщетны. Нет, он-то, в принципе, всё делал правильно: из года в год для защиты государства на приграничные земли отсылалось множество людей, строились новые крепости, но Бахчисарай был настолько хитёр и быстр, что обходил их окольными путями по оврагам, проникая в самое сердце Руси.
Он не был приучен добывать хлеб свой сам, потом и кровью, как это делали обычные русские люди, и потому, являясь одним из самых сильных воинов канувшей в Лету Орды, сыном самого Сарая, он решил жить так, как для него было удобнее всего — за счёт других. Бахчисарай будто смеялся над попытками Москвы и его войск хоть как-то закрепиться — каждый раз он действовал всё интереснее и изобретательнее, и потому ещё ни разу не был схвачен.
Всё это время я был один на один с ним.
Нет, конечно, я знал, что рядом со мной были ещё олицетворения: севернее жил мой брат, Брянск — его положение было лучше моего из-за того, что он не стоял ни на одной из сакм или шляхов[3], ведущих из Крыма в сердце России. Ему, выросшему среди лесов и любившему их всей душой, также была чужда и степь — в какой-то мере он даже страшился её, вероятно, ощущая себя беззащитным на таком широком открытом пространстве.
Ещё один мой брат, Белгород, жил южнее, и набеги Крыма были для него ещё большей опасностью, чем для меня. Представляя себя на его месте, я невольно жалел о том, что олицетворения прочно связаны со своей землей и народом и не могут надолго бросать их. Связь с Белгородом потерялась после того, как литовцы отдали его в рабство к какому-то перешедшему на их службу ордынцу, и тогда я довольно долго не получал от него никаких новостей, даже не знал, жив ли он ещё. И эта неизвестность только создавала у меня всё больше вопросов для Крыма, и, если он хоть как-то был в этом замешан, месть моя была бы уже не только за себя и государство.
Вдобавок я знал о еще нескольких олицетворениях, обитавших в округе, большей частью лишившихся дома и живших в лесах. Правда кого-либо, кроме Ельца, я не видел уже довольно долгое время. Живы ли они всё ещё, или Крым угнал их в рабство?..
В любом случае, непосредственно путь Крыму преграждал один лишь я, и потому я с каждым его набегом ослабевал всё сильнее.
Мер, предпринимаемых Москвой, явно не хватало. Нужно было организовать защиту этих рубежей лучше, но… Ещё недавно у него его были другие интересы: его взгляд был устремлён на юго-восток от себя, в сторону выросших на осколках Орды её «наследников» — Казанского и Астраханского ханств, и главные силы направлялись туда, а дыры в обороне, создаваемые Бахчисараем здесь, казались для Москвы менее важными и едва латались по мере прорыва. А ныне царю стала необходима Ливония, что мне казалось уже совсем непонятным: зачем откладывать вопросы, требующие непосредственного решения, ради туманных перспектив?.. Этот вопрос занимает меня и поныне. Или это я чего-то до сих пор не понимаю во внешней политике?..
