Ответ пришел быстро, сообщения ждали:
– Похоже, придется нам таки до утра в лесу куковать, – скривился Карпышев, ознакомившись с расшифровкой.
– Разберемся, – буркнул Александр. – Макс, сворачивайся, давай с антенной помогу. Через десять минут выходим, мужики. А то, блин, родственники заскучают…
Переправив документы в прорезиненные мешки с наглухо затягивающейся горловиной и упаковав их в пару обычных солдатских «сидоров» (бумаг оказалось прилично, едва влезли), осназовцы спрятали под снегом опустевший ящик и оба портфеля. К слову, в сейфе обнаружилось и несколько пачек рейхсмарок в банковской упаковке, чему Александр только порадовался – повезло. Немецкие деньги сами по себе являлись огромной ценностью: существовал даже специальный приказ для трофейных команд – в обязательном порядке собирать и сдавать найденные банкноты, которые далее использовались для обеспечения зафронтовой агентуры, подкупа противника, расчетов с завербованными – да мало ли для чего? Конечно, группу ОСНАЗа особого отдела подобный приказ касался исключительно постольку-поскольку, но не бросать же, коль так свезло? Кстати, у покойного оберста тоже бумажник имелся, но брать его Александр не стал, побрезговал – бегло проглядел, нет ли внутри каких документов, и выкинул под ноги. Приказ – приказом, но брать с трупа деньги или драгоценности было откровенно противно. Ведь они советские бойцы, а не фашисты, которые, по слухам, даже золотые коронки у мертвых выдирают, не говоря уж про всякие разные кольца с прочими украшениями…
Закончив с трофеями, бойцы нацепили лыжи и двинулись в сторону деревни. Теперь, после обнаружения и обследования самолета, он же «объект-раз», можно было идти напрямик, срезая путь. Поскольку до «объекта-два» оставалось не больше трех километров. По карте. На деле же наверняка куда больше: зимний лес – не голая степь, тут понятие «напрямик» порой бывает весьма условным…
К «объекту», где их не слишком-то и ожидали неведомые «родственники» (хотелось бы надеяться, вовсе не ожидали), добрались еще засветло. Затерянная на краю леса деревушка оказалась совсем небольшой. Не хутор, конечно, но уж и никак не село. Всего с десяток дворов, вытянувшихся вдоль опушки, но как минимум один дом – нежилой, поскольку дыма над трубой не видно, а в такой мороз печь не топить просто невозможно. Соседний вроде бы тоже заброшен – окна крест-накрест досками заколочены, но печь топится. Возле изб – протоптанные дорожки, самая набитая ведет к колодцу. Нарезанные неровными ломтями заснеженные огороды да узкая дорога, она же единственная улица с полузанесенным санным следом. Небольшой овраг, отделяющий подворья от опушки. Между оврагом и деревьями – выгон, вроде бы так это называется. Совсем уж далеко, в полукилометре, может, больше – небольшое сельское кладбище, из сугробов видны верхушки крестов. Все, собственно.
До леса от крайних домов – метров пятьдесят, скорее и того меньше. Что есть не сильно хорошо: решит кто сбежать, поди успей остановить! Если, конечно, загодя не посадить под деревьями человечка с винтовкой, желательно снайперской или самозарядной. Но винтовок у них нет, ни той, ни другой, да и человечков всего четверо. Ох, недодумал что-то товарищ Горюнов: тут, если по-хорошему, не для них работа, а для взвода отдельной роты. Оцепить поселение да пройтись частым гребнем. По избам, подполам, сараям, курятникам всяким… от силы на час работы. И никто не уйдет, как ни старайся. С другой стороны, товарищ капитан ведь не просто так сказал, что нет у него лишних людей. Значит, придется разбираться самим. Хотя по такому снегу быстро не побегаешь, так что не столь критично. Людей на улице, кстати, не видно – что и неудивительно, в деревнях ложатся рано, равно как и встают. Так что это еще ни о чем не говорит. Тем более, уже смеркается, еще минут тридцать, и совсем стемнеет…
