Только сутки томился дед Митя в засаде. Ни сильнейший ветер с порывами, ни зануда-гнойничек дождь не прогнали охотника из доброй скворечни. Все перипетии он вынес с необычайной для его лет терпеливостью. На другие сутки заснул: старость сморила. Приснилось, будто бабка Фима, переживая за любимого муженька (то и дело икал он и корил старуху за это – деньги же заробит), навестила надысь супружника, снабдила его свежими продуктами, которые уж заканчивались, и последними деревенскими новостями. Среди них выделялась главная новинка. Соседка, мол, рассказала ей, что в газете районной опять объявление пропечатано. Писаница эта гласит: кто, мол, обнаружит волосатое чудовище – премия – машина в личное пользование. Хорошо, что пёс днём встретил и привёл старуху к его схрону. Самой ни в жизнь не найти. В полудрёме разбудил его треск валежника и поскуливавший Бука. Приказав умной собаке молчать, дед приготовился к встрече и стал ждать – с сердечком, выскакивающим из груди, и с глазами, чуть ли не вылезавшими из орбит, – и ждал чуда. Небесное светило едва-едва маленьким краешком выглядывало из-за горизонта. Накрапывал нудный дождёк. На голую поляну перед болотом из самой чащуры леса, на чищу, вышел ОН, огромадный, как с темну показалось – под два человеческих роста. С длиннющими космами и посверкивающими глазами. У деда, повидавшего всякого на своём долгом веку, волосы на черепе встали дыбком, а руки, как у алика, задрожали, но лишь на чупидышное время. Как перед «тигром», он быстро унял дрожь в коленях и пальце на правом спусковом крючке. Курки взвёл автоматически. Чудилось, у Букетки пропал лай, и он только открывал и закрывал клыкастые челюсти. Митяй не расслышал выстрелов. Первого. Второго. Обе пулищи попали в голову страшилища. Страшно взревев, исполин рухнул оземь рядом с избушкой на курьих ножках. Не сразу хватило смелости деду спуститься на родную землю с верхотуры. А когда, справившись со страхом, Митяй приблизился к телу, как божий день просветлел его рассудок.
Неслыханных размеров медведь был сражён свинцовыми прутками наповал. Даже мёртвый – с оскаленной пастью и остекленевшими глазами – был он неизъяснимо красив. Выше лопатки чернела рана, кишевшая от опарышей, которую он не доставал языком. Это был раненный браконьерами медведь-стервятник, за которого давно охотсоюз и «ГОССТРАХ» соседней Владимирской области сулил приличную премию. Всё было кончено.
…Вся деревня Медведьево высыпала встречать деда Митяя. Тушищу побеждённого медведя везли мужики на хлыкающей телеге, запряжённой пегим мерином Дружком, с бельмом вместо правого глаза. Йети перестал пугать округу. Больше всех удаче в охоте была рада бабушка Фима. А посудина самогона наконец-то опустела.
– Фимушка, а в Касимов-то позвонили? Али забыли?
– Сообчили, сообчили, Митяюшка. Таперича выручка наша!
Промолчал дед Митя. Плакал так, что нижняя челюсть тряслась. Смахнул слёзы и залез на голбец, а с него – на лежанку русской печи…
Прибывшие утром в сельцо корреспондент и фотограф с местной брехалки разбудили сладко дрыхнувшую в своей постельке бабушку Фиму.
– Дед, дед, подымайся – деньги приехали. Проворонишь барыш-то.
Ни ответу, ни привету – тишь да гладь да Божья благодать. Почувствовав плохое, бабуська отдёрнула печную занавеску…
