Это четвертая книга Максима Осипова в издательстве Corpus, она включает восемь произведений. Все они написаны в жанре «длинных коротких историй» (маленькие повести, большие рассказы) на материале российской действительности, наблюдаемой с разных сторон: из провинции, из столицы или извне, из Америки. Герои Осипова — наши современники, однако заняты они вопросами вневременными, окончательных ответов на которые, как правило, не находят. И, возможно, именно такая авторская позиция позволяет освещать действительность много ярче, чем любое законченное, взвешенное мировоззрение.Максим Осипов — лауреат и финалист множества литературных премий, присуждаемых за малую прозу, его сочинения переведены на французский, английский, а пьесы идут в нескольких театрах страны.
История начинается не с анекдота: анекдот разрушает, уничтожает ее. «Как Ока? — Ко-ко-ко». Конец, смех. Истории надо расширяться, двигаться.
Вот девочка прилетает в большой западноевропейский город. В одной руке — сумка, в другой — скрипичный футляр. Молодой пограничник спрашивает о цели приезда. Долго рассказывать: надо кое-кому поиграть, один инструмент попробовать… Девочка плохо знает язык, отвечает коротко:
— Тут у меня друг.
Пограничник разглядывает ее паспорт: надо же, почти сверстники, он думал — ей лет пятнадцать. А почему виза польская? Он пустит ее — Евросоюз, Шенгенское соглашение, — но она должна объяснить.
Польскую визу получить легче любой другой. После небольшой паузы девочка говорит:
— В Польше у меня тоже друг.
Пограничник широко улыбается. Ничего, главное, что пустил.
Это уже начало истории.
Девочка учится музыке лет с шести, как все — со старшего дошкольного возраста, теперь она на четвертом курсе консерватории. Ее профессору сильно за восемьдесят, всю свою жизнь она посвятила тому, чтобы скрипка звучала чисто и выразительно. В целом свете не сыщешь педагога славней.
— Слушай себя, — говорит профессор. Это в сущности все, что она говорит. — Что с тобой делать, а?.. Подумаешь, она любит музыку. Вот и слушай ее на пластинках. Ну, что ты стоишь? Играй уже.
Выдерживают не все, но в общем выдерживают. Один и тот же прием приходится повторять годами, пока она вдруг не скажет: была б ты не такой бестолковой… Значит, вышло и будет теперь выходить всегда.
На сегодня закончили. Девочка укладывает скрипку в футляр.
— Скажи, — неожиданно спрашивает профессор, — а на каком инструменте ты в детстве хотела играть?
Странный вопрос. На скрипке конечно же.
Профессор как будто удивлена:
— И как это началось?
Так, объясняет девочка, на старой квартире скрипка была, восьмушка, даже без струн, и вот она повертелась с ней перед зеркалом…
Профессор произносит в задумчивости:
— Значит, твоя мечта сбылась?..
Что это было — вопрос или утверждение? И кого она вообразила себе в тот момент — не эту ли свою ученицу лет через шестьдесят? Или что-нибудь вспомнила?
Мы рассматриваем фотографии тысяча девятьсот тридцать четвертого года. На них будущему профессору десять лет. Те же правильные черты, отстраненность, спокойствие. Программка: детский концерт — Лева, Яша, она. Если бы снимки были лучшего качества, то слева на шее у каждого из детей мы бы заметили пятнышко, по нему можно опознать скрипача.
Следом еще фотографии, из эвакуации, и снова Лева, Яша, с взрослыми уже программами, еще — Катя и Додик, так и написано. «Значит, твоя мечта сбылась…» — тоже, конечно, история, но развернуть ее не получится, не нарушив чего-то главного, чего словами не передашь.
«Одной любви музыка уступает», так сказано. Уступает ли?
Вернемся к польскому другу: вскоре он опять помог девочке.
Из Европы она привезла себе редкой красоты бусы, и на вопрос одной из приятельниц (именно так, нет у нее настоящих подруг) ответила, сама не зная зачем: — Польский друг подарил.
Приятельница тоже скрипачка, многословная, бурная — пожалуй что чересчур. Иногда, впрочем, ей удаются яркие образы:
— Открываешь окно, а там… военный! — Так она передает свои ощущения от какой-то радостной модуляции.
Замуж тут собралась, удивила профессора:
— Замуж? Она же еще не сыграла Сибелиуса!
Пришлось приятельнице к другому преподавателю перевестись.
— Рада за тебя, подруга, — отзывается она по поводу бус. — Думала, так и будешь одна-одинешенька, как полярный кролик.
Так польский друг стал приобретать кое-какое существование. А вскоре выручил, как говорится, по-взрослому.
Найти скрипку — такую, чтобы она разговаривала твоим голосом, — всегда случай. У этой, внезапно встреченной, про которую вдруг поняла, что с ней уже не расстанется, звучание яркое и вместе с тем благородное. Не писклявое даже на самом верху. Итальянская, по крайней мере наполовину, среди скрипок тоже встречаются полукровки: низ от одной, верх от другой. Нестарая — так, сто с чем-то лет. Добрый человек подарил, сильно немолодой. Много всего любопытного остается за скобками, но ни девочка и уж ни мы тем более никогда не узнаем подробностей. Человек добрый и обеспеченный и с больной совестью, а у кого из добрых людей она не больна? Подарил с условием, что она никому не станет рассказывать.
Приятельнице тоже понравилась скрипка.
— Сколько? Для смеха скажи.
Девочка пожимает плечами: какой уж тут смех?
— Опять польский друг подарил? Да-а, страшно с такой по улице.
— А с ребенком не страшно по улице? — Приятельница уже родила.
— Никогда не любила поляков, — признается она. — Зря, получается?
Получается, зря.
— Гордые они, с гонором.
Девочка друга в обиду не даст.
— Это не гонор, — отвечает она, — это честь.
— Он приезжает хоть?
— Ничего, если я не буду тебе отвечать?
Приятельница все про себя рассказывает — и про мужа, теперь уже бывшего, и про того или тех, с кем встречается. Какие там тайны? — подумаешь, ерунда!
