Волны полностью

Его уводятъ, трупъ Джуліи уносятъ впереди; толпа, шумя и волнуясь, валитъ за ними черезъ рынокъ, нсколько звакъ приходить и уходятъ, оглядвъ мсто убійства.

Лештуковъ (одинъ). «Я убилъ ее, чтобы она не сдлалась потаскушкой»…. Завидно! Онъ говорилъ, что мы съ нимъ изъ одного тста вылплены. Можетъ быть, тсто-то и одно, да дрожжи разныя. Не далъ насмяться надъ собою, убилъ. А я? Первое хорошее чувство въ моей гадкой, развратной жизни размнялось на бирюльки, я, какъ одураченный паяцъ, сыгралъ роль трагическаго героя въ водевил.

3-й гудокъ парохода. На мол собираются отъзжающіе съ пароходомъ, носильщики, факторы отелей, мальчишки нищіе, комиссіонеры и просто зваки отчаливаетъ нсколько барокъ съ пассажирами и ихъ вещами. Шумно, людно, суетливо. Со стороны рынка входить. Маргарита Николаевна и Рехтбергъ подъ руку въ дорожныхъ костюмахъ, Берта, Амалія, Кистяковъ, Леманъ, Франческо. Багажъ Рехтберговъ два факкино вносятъ въ барку, нанятую Леманомъ. Онъ присматриваетъ.

Маргарита Николаевна. Какой ужасъ! Я едва врю. Бдные!.. Здравствуйте, Дмитрій Владимировичъ. Пришли проводить друзей? Вотъ милый. Вильгельмъ, правда, онъ милый?

Рехтбергъ. Дмитрій Владимировичъ любезенъ, какъ всегда.

Маргарита Николаевна. И онъ убилъ ее? До самой смерти убилъ?

Кистяковъ. Да ужъ, если убилъ, то, вроятно, до самой смерти.

Маргарита Николаевна. Какъ страшно. И это было всь? На этомъ мст?

Лештуковъ (становится на мсто, гд упала Джулія). Вотъ здсь. На этомъ самомъ мст.

Берта. Ой, что это вы такъ сурово? Словно сами кого убить хотите.

Лештуковъ. Где намъ убивать.

Отходить.

Амалія. А все-таки, какъ интересно: любилъ и убилъ. Словно въ опер. Не правда ли?

Берта. Вотъ вы, господа, такъ любить не умете!

Амалія. Ахъ, эти итальянцы!

Кистяковъ. Хотите, прррронжу?

Замахнулся на Берту веромъ, какъ кинжаломъ.

Франческо. Вьениля міа вендеетта!

Берта. Подите! Я серьезно.

Рехтбергъ. Если почтеннйшее общество разршить мн, я позволю мн замтить, что упреки очаровательной Берты Ивановны нсколько слишкомъ романичны. Трагическіе аффекты хороши подъ этимъ яхонтовымъ небомъ, въ этой раскаленной атмосфере, среди первобытныхъ натуръ, которыя… э… э… э… которыя, конечно, весьма живописны, однако, нельзя не сознаться, что эти живописные люди полускоты, господа. Хе-хе-хе! Зври. Полагаю, что между дикою страстью подобнаго субъекта и любовнымъ расположеніемъ просвщеннаго индивидуума…

Маргарита Николаевна (Амаліи). Господи! какъ скучно! И слушать этихъ субъектовъ и индивидуумовъ до самаго Петербурга!

Рехтбергъ (къ жен). Вы сказали?

Маргарита Николаевна. Я – Амаліи.

Рехтбергъ. Такъ вотъ-съ: есть разница. Было бы нелпо и дико, если бы мы, люди интеллигентные, начали драться изъ-за женщинъ, какъ какіе-то львы или тигры. Гуманность, цивилизація…

Лештуковъ. Просто не смемъ.

Рехтбергъ. Вы хотите сказать…

Лештуковъ. Не смемъ, – и все тутъ. А не смемъ потому, что плохо любимъ. Не женщину любимъ, А свою выдумку о женщин. Да. И вс мы, люди интеллигентнаго дла, люди нервовъ и мыслительной гимнастики, такъ любимъ: на половину. Наша любовь что мертвая зыбь: она тебя измочалить, но утопить не утопить, ни счастливо на блаженный берегъ не вынесетъ. Все сверху. Вонъ, какъ эти волны… Ишь, какъ безпокойно суетятся и лижутъ срые камни. А что въ нихъ? Только, что красиво испестрили море. Волна набгаетъ и разбивается. Чувство приходитъ и уходитъ. Одна волна покрываетъ другую. Минуту счастья смываетъ день постыднйшихъ страданій. Поцлуй окупается подлымъ обманомъ, за полосу позора платитъ полоса наслажденія… Все волны и только волны… И когда чувство спрашиваетъ y неглупаго человка: «стоить ли?»….