– Хэмптон-Корт, – Бернард говорил, – Хэмптон-Корт. Место нашей встречи. Вот они – красные трубы, зубчатые стены Хэмптон-Корта. Тон, каким я произношу «Хэмптон-Корт», доказывает, как я немолод. Десять лет тому назад, пятнадцать лет, я бы сказал: «Хэмптон-Корт?» – этак вопросительно: что там такое? пруды? лабиринты? Или придыхательно: что там припасено для меня? кого я там встречу? Теперь – Хэмптон-Корт, Хэмптон-Корт – как гонг вызванивает в пространстве, которое я расчищал так старательно полудюжиной телефонных звонков и почтовых открыток, и звук звенит, и гудит, и разносится: и встают картины – закаты, шлюпки, старые дамы подбирают юбки, зимняя урна, несколько нарциссов посреди марта, – всплывают на поверхность из глубоких-глубоких вод.
Там, у двери, где назначена встреча, уже стоят – Сьюзен, Луис, Рода, Джинни и Невил. Уже слились. Но с той секунды, как я подойду, сложится новая группа, новый рисунок. То, что теперь течет, расточается, щедро образуя разные сценки, сразу остановится и застынет. И так не хочется покоряться неизбежному. Уже в пятидесяти шагах я чувствую, как меняется весь мой состав. Меня притягивает их магнитом. Я подхожу. Они не видят. Вот Рода увидела, но она же боится потрясения встреч и прикидывается, будто меня не узнает. Вот Невил оборачивается. Подняв руку, приветствуя Невила, я вдруг ору: «Я тоже умею сушить розы в сонетах Шекспира!» и – бог знает что творится со мной. Мой утлый челн валко подпрыгивает на рубленых, диких волнах. Нет панацеи (я должен заметить) против потрясения встреч.
И так неудобно к тому же это соединение, подгонка рваных углов, грубых углов; постепенно, только потом, когда мы, шаркая и топоча, проходим в дверь, снимаем плащи и шляпы, делается нам хорошо. Вот мы сходимся в длинной, голой столовой, и в окна заглядывает парк, зеленый простор, он пока фантастически озарен закатом, и полосой догорает золото между ветвей, и мы усаживаемся.
