Волны полностью

Ларцевъ. Я, парень смирный, не изъ брыкливыхъ телокъ. Но при мнѣ языкомъ болтай – рукамъ воли не давай. Не выношу кулачной расправы и поножовщины этихъ. Ничего тогда не помню: въ глазахъ скачутъ красные мальчики, все въ туманѣ – и я способенъ натворить Богъ знаетъ чего. Силищу-то мою проклятую вы знаете.

Лештуковъ. Уѣзжайте.

Ларцевъ. Подумаю.

Лештуковъ (смотритъ въ окно). Ого! наши всей компаніей.

Ларцевъ. Да, ужъ луна восходить… на молъ пошли…

Лештуковъ. И вы, по обыкновенію?

Ларцевъ. Да, вотъ только перемѣню эту хламиду.

Поднимается къ себѣ съ мастерскую. Лештуковъ, оставшись одинъ, подходить къ двери-окну, хочетъ затворитъ ее и опуститъ гардину. Альберто быстро заглядываетъ къ нему въ комнату съ улицы.

Альберто. Добрый вечеръ, синьоръ Дмитріо.

Лештуковъ. Добрый вечеръ. Что угодно?

Альберто. Джулія была сегодня y художника, синьоръ?

Лештуковъ. Вы сами видѣли, какъ она вошла и вышла. Что же спрашивать, Альберто?

Альберто. Синьоръ, я говорилъ съ вашимъ другомъ; я просилъ его, молилъ, грозилъ, наконецъ. Ему все равно. Онъ сердца не имѣетъ; не жаль ему бѣднаго малаго. Хорошо же. Теперь пусть онъ бережется.

Лештуковъ. Ахъ, Альберто! Что вы только, безумный человѣкъ, съ собою дѣлаете?

Альберто. Вы, синьоръ, должно быть, очень счастливо любите, иначе вы поняли бы меня. Вы большой баринъ, я мужикъ, простой матросъ. Но сдѣланы мы изъ одного тѣста. И посмотрѣлъ бы я, что стали бы вы дѣлать, если бы… Можно все говорить, синьоръ?

Лештуковъ. Говорите.

Альберто. Если бы ходила позировать къ вашему другу и оставалась съ нимъ съ глазу на глазъ каждый день по три часа не Джулія, А синьора Маргарита?

Лештуковъ. Что за вздоръ, Альберто? При чемъ тутъ синьора Маргарита?

Альберто. Простите; вы дали мнѣ право говорить; я такъ и сказалъ, какъ думалъ. Потому что я хочу, чтобы вы меня, какъ слѣдуетъ, сердцемъ поняли. Не смущайтесь, синьоръ: разговоръ этотъ между нами.

Отступилъ и быстро исчезъ въ наступающихъ сумеркахъ. На улицѣ вспыхнулъ электрическій фонарь. Лештуковъ медленно запираетъ дверь-окно и задергиваетъ нижнюю частъ его занавѣскою, потомъ проходитъ къ себѣ въ кабинетъ. Свѣтъ падаетъ только изъ верхнихъ стеколъ. Маргарита Николаевна, въ голубомъ шелковомъ платкѣ, на плечахъ, спускается внизъ по большой лѣстницѣ.

Маргарита Николаевна (садится въ качалку). Кажется, Альберто былъ? Драма все еще продолжается?

Лештуковъ (изъ кабинета). Больше, чѣмъ когда-либо.

Выходитъ, оставляя дверь кабинета незапертою; мало-по-малу, въ дальнѣйшемъ дѣйствіи, оттуда начинаетъ падать на сцену сперва слабая, потомъ все сильнѣе и сильнѣе полоса луннаго свѣта.

Маргарита Николаевна. Охъ, эти драмы!.. Всѣ вы, мужчины, на нихъ мастера.

Лештуковъ (беретъ ея руку и цѣлуетъ). И я?

Маргарита Николаевна. Не успѣлъ еще. Мы съ тобой въ медовомъ мѣсяцѣ.

Ларцевъ (cвepxy). А… хмъ…

Сбѣгаетъ съ лѣстницы.

Маргарита Николаевна. Ой, какимъ франтомъ. На молъ?

Ларцевъ. Да. Одно вѣдь y насъ по вечерамъ мѣсто…

Маргарита Николаевна. А мнѣ лѣнь: надоѣло… Скажите нашимъ, что-бы не загуливались.

Лаpцевъ. Оченно хорошо-съ.

Хочетъ уйти въ среднюю дверь, которую только что заперъ Лештуковъ, и конфузится, найдя ее запертою.

Лештуковъ. Тутъ заперто. Я собирался заниматься. Постойте, я вамъ открою…

Ларцевъ. Да, не безпокойтесь, пожалуйста, я могу пройти и здѣсь.

Поспѣшно уходить черезъ крайнюю правую дверь.

Лештуковъ. Слава Богу, одни. Я такъ боялся, что онъ останется и испортить намъ вечеръ.

Маргарита Николаевна молчитъ. Лештуковъ легъ на полъ, къ ея ногамъ, взялъ ея руку, положилъ ладонью на свое лицо.

Маргарита Николаевна. Знаешь, это глупо вышло, что онъ ушелъ. Богъ знаетъ, что онъ можетъ подумать.

Лештуковъ. А пускай!