Свистит в парусах ветер.
Фрегат несется по волнам, зарывается носом в темно-зеленую морскую воду. Потом выныривает на гребень, поднимая тучу брызг. Палуба покрывается водой на минуту, но тут же сохнет под палящими лучами солнца. Из трюма воняет тухлой рыбой, человеческим потом и прелой соломой. Там вповалку, тесно прижавшись друг к другу, лежат рабы.
Василько стоит на носу, держится за дубовые поручни. Теперь его не узнать. Виски, как инеем, посеребрила седина, от постоянных загаров лицо стало смуглым, кожа обветрилась. Высокая турецкая феска с кистью и палевый, в оранжевую полоску, кафтан с широким голубым поясом из шелка сделали его похожим на турка. Он подставляет лицо упругому ветру и жадно глядит вперед.
Вдали, на горизонте, маячит сиреневыми хребтами гор земля. Василько знает: это Крым. И воспоминания, тяжелые, как морские волны, вздымаются в памяти, бьют в сердце, как в раскаленный окаменевший берег...
Свистит в парусах ветер. И идет фрегат вдоль крымских берегов. Не заметил Василько, как сзади его оказался паша.
— О чем думаешь, атаман? — Василько очнулся, вздрогнул.— Хорошо идем!
— Хорошо. Ветер попутный,— согласился Василько.
— К вечеру в Кафе будем. Три дня стоять будем.
— Мне бы в город сходить надо. Отпустишь, господин?
— Зачем?
— Сам знаешь.
— Жену поискать хочешь? Иди. Возьми матроса и сходи.
— Не веришь?
— Верю. Но тебя в Кафе один раз по голове стукнули. Пропадешь — ищи тебя.
Свистит в парусах ветер. Стоят на палубе двое, молчат.
— Я вот о чем хочу спросить тебя, хозяин,— прервал молчание Василько.— Три года ты сулил мне большое дело, теперь султан говорил со мной ласково.
— Это разве плохо?
— Не плохо, но мало. Одно мне ведомо: надо воевать. Но с кем и как, когда? А разве я могу приступить к сему делу, ежели ты меня в неведении держишь?
— Пойдем в тень сядем,— Авилляр перешел на корму, усадил Василька на рундучок супротив себя, надвинул феску на лоб и начал говорить медленно.— Ты видел когда-нибудь табун лошадей на лугах? Что думает вожак про степь? Он думает: степь велика, травы в ней много, сколько ни топчи, все равно вырастет. Так думали ханы про вашу землю двести лет. И никто не заметил, что поднялась Москва и скоро ханам будет силой грозить. Князь Иван собрал под свое крыло много городов и все чаще говорит послам ханским дерзкие слова. А хан Ахмат, как факел, вспыхнет и пошлет на Ивана своих всадников. К этому времени тебе надо собрать в степи всех ватажников. А там теперь их много — кишит степь пришлыми людьми. Когда будет у тебя войско, я дам оружие, будешь ты могущественным и верным сераскиром султана, будешь ходить в золоте, есть на серебре.
— А супротив кого ты пошлешь это войско?
— Против хана Ахмата. Когда он уйдет воевать Москву, ты на его Сарай-Берке налетишь, все, что ордынские ханы за много лет награбили, отнимешь, столицу его подомнешь под себя. Потом землю эту султану подаришь.
— А если Ахмат вернется?
— Он вернется бессильный. Иван половину крови у него выпустит. Если не хватит твоей силы, Менгли хан поможет. Он с Иваном сейчас в дружбе живет.
— Хорошо, господин. Повоюю я тебе Ахмата. Потом куда?
— Там будет видно.
— Прости, паша мудрый и милостливый, но ведь после Ахмата ты меня Москву воевать пошлешь.
— На то воля аллаха и султана.
— Но я и мои ватажники в аллаха не веруют, а русская земля им родная.
— А скажи мне, атаман, от кого ты убежал когда-то?
— От князя.
— А ватажники? Они ведь тоже от князей бежали. И ты думаешь, им князь Иван мил и дорог?
— А отчина, мать-земля родная?
— Если ты на земле раб, она тебе мачеха. А если султан тебя высоким именем пожалует, землю, как князю, даст, гарем подарит, ах какие гурии рая будут в нем! А воинам твоим волю даст, только пусть служат султану верно. Понял, какое дело тебе предстоит? Сделает султан всемилостивейший тебя своим тудуном в каком- нибудь городе. Плохо ли?
— А если я не соглашусь?
— Ты же умный мужик. Не для того я тебя из вонючего подвала вытащил, чтобы снова туда бросить.
— Ну что ж, паша, тудуном, так тудуном!
— Слава аллаху. Я и не ожидал иного ответа...
В сумерки фрегат подошел к Кафской пристани. Город, который Василько когда-то видел в огнях, теперь был окутан серой вечерней пеленой. По небу плыли рваные тучи; они заслоняли серп молодого месяца, и над городом опускалась темень. Если месяц
выходил из-за туч, то на темно-синие морские волны раскатывалась золотистая дорожка.
Василько в сопровождении молодого турка-матроса сошел на берег. Город был сильно разрушен, и никто за прошедшие три года не начинал отстраивать его. Люди ютились в развалинах, либо отгородив себе комнатушку, либо приткнув к стене какой-нибудь навес, защищавший их от непогоды.
