Несомнѣнно, что еслибы какъ-нибудь невзначай судьба послала ему крупную сумму, онъ сдѣлалъ бы сундукъ, легъ бы на него и стадъ бы охранять, подвергая семейство и себя всѣмъ возможнымъ лишеніямъ. Таково было настроеніе его въ это время, — до того сильна у него была боязнь попасть въ кабалу и подвергнуться періодическимъ "сѣкуціямъ". Въ виду подобной участи, Егоръ Панкратовъ всѣ свои умственныя и физическія силы употреблялъ исключительно на то, чтобы остаться свободнымъ, даже подъ условіемъ нести нищенскую нужду. Забудься онъ на мгновеніе — и пропалъ!
О своей боязни за себя Егоръ Панкратовъ никому не говорилъ; никто еще не слышалъ отъ него жалобъ на бѣдность и ни передъ кѣмъ онъ не хныкалъ. Напротивъ, передъ всѣми онъ выглядѣлъ мужественно, даже когда у него на сердцѣ кошки скребли. Только разъ проговорился передъ Ильей Малымъ, да и то Илья Малый ничего не понялъ, получивъ въ добавокъ незаслуженное оскорбленіе.
Однажды сидѣли друзья-пріятели возлѣ избы Егора Панкратова, на завалинкѣ, и, по обыкновенію, мирно молчали, покуривая трубочки. Были уже сумерки лѣтняго вечера; на горизонтѣ загоралась заря, тѣнь дневная улеглась и въ воздухѣ стояла невозмутимая тишина. Все способствовало молчанію, и друзья-пріятели разошлись бы мирно, какъ и всегда, еслибы Илья Малый не вздумалъ разсказывать о старинныхъ временахъ. Хотя Илья Малый и путался въ своихъ словахъ, но долго не прерывалъ себя. Не прерывалъ его и Егоръ Панкратовъ. Онъ молчалъ. Только когда Илья Малый кончилъ свои разсказы и прибавилъ, что теперь "ничего, жить можно". Егоръ Панкратовъ шевельнулся на своемъ мѣстѣ.
— Не очень можно… — выговорилъ онъ съ трудомъ.
— По-моему, можно. — Не очень! — Почему? По какой причинѣ? — недовѣрчиво спросилъ Илья Малый и, устремивъ слезящіеся глазки на Егора Панкратова, сталъ терпѣливо ожидать отвѣта.
Егоръ Панкратовъ говорилъ всегда кратко, постоянно поясняя свою мысль разными неожиданными знаками, назначеніе которыхъ не всегда понималъ и Илья Малый. На этогь разъ Егоръ Панкратовъ только ткнулъ въ бокъ Илью Малаго и спросилъ:
— Это что?
— Стало быть, бокъ, — растерянно отвѣчалъ Илья Малый.
— Бокъ, вѣрно; скажешь — тѣло… Ну, а душа?
Предложивъ этотъ вопросъ, Егоръ Панкратовъ пристально вглядывался въ темноту.
— Что-жь душа? — спросилъ Илья Малый, ничего не пониная и быстро моргая глазами.
— Вотъ тутъ, братецъ мой, и загвоздка.
Егоръ Панкратовъ умолкъ. Притихъ и Илья Малый на время.
— Чтой-то я не понимаю тебя, Егоръ, — началъ Илья Малый.
— Душа, братецъ мой, вольна нынче, а тѣло — нѣтъ, такъ-то! — объяснилъ Егоръ Панкратовъ.
Больше онъ ничего не прибавилъ. Онъ опять устремилъ глаза въ темноту и умолкъ. Но отъ этого Ильѣ Малому не сдѣлалось легче; онъ завозился на завалинкѣ и дѣлалъ усилія понять… Безмолвное удивленіе, питаемое имъ къ Егору Панкратову, возросло еще болѣе теперь, когда онъ увидѣлъ, что вотъ Егоръ Панкратовъ говорить, а онъ, Илья Малый, ничего не понимаетъ… Ильѣ Малому также слѣдовало бы замолчать, но онъ не унялся.
— Стало быть, душа вольна, — ну, такъ… Ну, а держать у себя на умѣ… или тамъ говорить, о чемъ вздумаешь… можешь? — спросилъ онъ боязливо.
Егоръ Панкратовъ помедлилъ, подумалъ и твердо проговорилъ:
— Могу.
Илья Малый, по обыкновенію, удивился, главнымъ образомъ, самоувѣренности Егора Панкратова.
— И чтобы, значитъ, тебя никто не тронулъ… чтобы все ты жилъ въ законѣ, по правилу… можешь? — робко спросилъ Илья Малый.
Егоръ Панкратовъ долго молчалъ, но все-таки, наконецъ, выговорилъ, хоть на этотъ разъ не твердо:
— Что-жь, можно…
— Ну, а, напримѣръ, жить по-своему, какъ душѣ желательно… или уйти на новыя мѣста и все такое прочее… можешь? — неотвязно допрашивалъ Илья Малый.
Егоръ Панкратовъ молчадъ. Но вдругъ озлился и рѣшительно сказалъ:
— Дуракъ!
Тѣмъ и кончился разговоръ.
Илья Малый былъ оскорбленъ. Онъ еще нѣкоторое время повозился на завалинкѣ и всталъ.
— Пора идтить… Что ужь тутъ! — сказалъ онъ глубоко обиженнымъ тономъ.
— Погоди, куда бѣжишь? Сиди! — возразилъ Егоръ Панкратовъ, уже раскаившійся въ душѣ, что такъ огорчилъ своего друга-пріятеля.
Егоръ Панкратовъ дошелъ до своей мысли "своимъ умомъ", тягостно, цѣной всей жизни. Въ его головѣ царилъ такой хаюсъ, что онъ съ трудомъ могъ разобратъся въ немъ, чтобы выдѣлить свою мысль изъ кучи другихъ, по волѣ гулявшихъ представленій. Въ этомъ хаосѣ была всякая чертовщина и всевозможныя странности, между ними, напримѣръ, и то, что душа — паръ. Легко, поэтому, понять, что онъ только въ рѣдкихъ случаяхъ рѣшался обнаруживать свои соображенія насчетъ тѣла и души, да и то по большей части запутывался въ словахъ и умолкалъ.
Однако, въ приведенномъ разговорѣ онъ озлился не столько на то, что былъ поставленъ въ тупикъ, сколько на непонятливость Ильи Малаго.
