На месте не было не только генерального, уже не застал и его помощника, и, что-то новенькое, — даже кого-либо из девчат-секретарш… Пожимая плечами пошел по коридору, ткнулся к новоиспеченному, эх, Сабирович, прости — «инсультанту».
— Что, Раф, «все ушли на фронт», один ты у нас дезертир? — спросил, присаживаясь напротив.
Он опустил трубку и сложил руки на столе. Слегка наклонился и долго вглядывался в меня: будто хотел сообщить что-то важное, и решал теперь — стоит ли?
Удивительное дело: голубоглазый красавец в молодости — тот самый «голубоглазый блондин» — почти таким же он остался и в свои шестьдесят пять: черты лица стали и благородней, и значительней… Железный Татарский Мальчик?
Или все, все мы — Русские Мальчики, как было в войну, которую выиграли наши отцы? Как раз потому и выиграли, что тогда мы были — все вместе.
Раф, Раф! Старый дружище…
Ещё недавно один из «старичков», только что видавший нас вместе, сказал о нем: мол, наш Сабирович вошел в настоящий мужской возраст — «серебро в голове, золото в кармане и сталь в штанах.»
Но зачем оно теперь ему, все это? Вытащившему в своё время из долгов, — спасшему, считай комбинат.
Он горько улыбнулся: будто подслушал, о чем я думал.
Но твердо сказал вдруг совершенно иное:
— Если бы «все ушли на фронт», этого бардака у нас давно бы не было!
Положил ладонь ему на руки:
— Это, пожалуй, я запишу себе, Раф!
— Запиши, — посоветовал он. — Запиши… знаешь, что никого из руководства комбината не будет на вашем «старческом» вечере?.. Только что прилетел новый хозяин выкуп подписывать…
— Выкуп?
— Темнота, чему вас учили… Основной пакет выкупает. Привез нового генерального. С Урала. Губернатор должен вот-вот подъехать: скрепить высокой печатью. Наши все уже там.
— А ты… — начал было я.
— Хрена ли мне там! — сказал он горько. — Что они — о качестве стали?.. «Раф сделал свое дело…»
Ну, так это он горько сказал!
Опять я бросил ладонь ему на руки и даже голову наклонил…
— Ладно! — сказал он, помолчав. — Дать тебе машину? А то опоздаешь.
— Ты не поедешь?
— Вернется за мной — по междугородке жду звонка. Подъеду чуть позже, — и в глазах у него тоже появился предательский блеск. — Если не забуду… понимаешь, какое дело.
Новенькое? О «настоящем» мужском-то возрасте?
«Серебро в голове, золото в кармане, сталь в штанах и слеза в глазу», да…
— Запиши себе! — сказал я уже с порога. — Вечер ветеранов.
И он покорно, как с предписанием врача, согласился:
— Сейчас запишу, да.
Не записал-таки?
Или записал да забыл потом глянуть в бумажку?
Почему-то мне казалось это важным: чтобы непременно был Рафик.
Место в зале мне заняла Маша Поздеева, вдова когда-то самого задушевного друга… Славка-Славка!
Неужели, прежде чем со всеми нами это проделать, они с тебя начали: совсем иным тогда способом…
Уроженец Севера, из-под Архангельска, отслуживший в Германии танкист, «отличник» всех, какие только были тогда, «подготовок», он и тут, на голом, считай, месте, стал обживаться основательно и надолго, к этому же приучал всех вокруг еще в управлении механизации, где начал бульдозеристом, и везде потом, где бы ни был, и — всегда…
После того как закончил техникум, как слесарил, довольно скоро выбился в начальники цеха водоснабжения: вроде бы не громкого, но одного из самых важных на металлургических комбинате, самого, пожалуй, тяжелого…
Но кроме питьевой, кроме технической, они там скоро стали заниматься ещё двумя видами воды: живою и мертвой. Ведь сказкой это считают лишь те, кто давно оторвался от народных корней, а то и вовсе их не имел: Славка был — человек-корень.
И дома у его слесарей вырастали лимоны необыкновенного размера и веса, — перед общим чаепитием в цехе их потом взвешивали и отмечали на табличке с фамилиями на стене — и среди зимы зрели помидоры с кулак, а картошку «профессорскую», за которой он сам ездил в Академгородок, они стали сажать потом с осени — на буграх, с южной стороны: только шесть-восемь выращенных по «профессорской» системе картох входили в ведро — урожай собирали сразу в мешки… опять Русский Мальчик?
Проживший пятьдесят с небольшим…
Он был блестящий изобретатель, и довели его, дотоптали, доели обвинительными речами на собраниях, заседаниях, активах, где только нет, — о частнособственнических, видите ли, инстинктах. Еще бы: чуть ли не первый из комбинатских на премии от «рацух» — рационализаторских, значит, предложений — купил «ниву», первый взялся своими руками строить дачу, первый…
Я тогда валял дурочку в Москве, атаманил в Московском казачьем землячестве — слава Богу, что Борис Кустов, бывший в ту пору генеральным, через своих передал: что, мол, он забыл там, что настоящие-то атаманы — в Сибири? Тут что ни бригадир, что ни «бугор», то — атаман, а что говорить о начальниках цехов или о прорабах — не московских, не липовых «перестроечных», а по-прежнему, как были, — железных?
