Но в том-то и штука, что я не стал бы ничего такого рассказывать, если бы эта грамота только мне и предназначалась… да нет, братцы, нет!
Пусть это будет не только каждому из писателей, принявших участие в сборнике северо-кавказских рассказов, вышедшем в Москве в конце лета — пусть будет и сразу оценившему его умному редактору, и принявшим сердцем пожилым, старой школы, корректоршам, буквально «вылизывавшим» понравившиеся им тексты моих разноплеменных коллег, и даже с утра нетрезвым грузчикам, ронявшим пепел от сигарет на тяжеленные пачки с книгами — да всем, всем!
В этом ресторанчике «Лимонадный Джо», когда только вошли туда, я попросил курносых девчат в ковбойских шляпах на время положить эту грамоту и другую — от Правительства Кабардино-Балкарии — в какое-нибудь надежное местечко, а когда в конце щедрой, истинно кавказской хлеба-соли, мне их вернули, определил подмышку.
Но ведь недаром мой старший друг Аскер Евтых, самый серьёзный и самый многострадальный писатель адыгского мира, печально посмеиваясь, говорил мне: когда, мол,
Может быть, он, закоренелый при жизни атеист и пересмешник, может быть, он, дорогой и мне, и многим-многим нашим общим друзьям,
На прощанье владелец ресторанчика дружески обнял меня и вдруг с полунасмешливым одобреньем шепнул мне на ухо:
— Кобура?
— Где там! — рассмеялся я. — Вот!
Разве, опять же, это не было как бы вполне законной причиной обнародовать свою черкесскую Грамоту?
И в хозяине «Лимонадного Джо» проснулся адыгский джигит:
— Доброе дело — мардж!..
А я попробовал на полушутке развить затронутую было им тему:
— Говорят, правда, этот документ даёт право носить оружие, а?
Лицо у него вдруг сделалось строгое, сказал значительно:
— Только Он дает такое право! — и не только посмотрел в ночное небо, прощались уже на улице, возле ждущих автомобилей, но и слегка приподнял обе ладони. — И носить, и применять оружие — только Он!
Жаль, конечно, размышляю ещё и сейчас, очень жаль, что Он при этом не подтверждает своё разрешение хоть какою-нибудь бумагой, каким-то видимым глазу знаком… Скорее всего, сообщает его очень древним, поистине дедовским способом: стремительным ускорением в каждом из нас тока крови…
Но поди потом разберись, когда после этого пролита чужая кровь!
Тем более тут.
На Кавказе.
Утром в книжном магазине увидал поэта Юруслана Болатова, балкарца, с которым познакомились два года назад на заседании «круглого стола», устроенного журналом «Дружба народов» в Железноводске. Как нарочно, накануне перебирал в Майкопе визитки, и на карточке с его именем задержался чуть дольше, чем на других остальных…
Не мы, но Бог устраивает встречи: дело в наших краях известное.
Узнал его, назвал по имени, оба обрадовались, но почти тут же он с деликатным укором начал:
— Мне пришлось вести передачу о вашем сборнике на кабардинском телевидении и я очень хвалил его, но книжку перед камерой показывал так, чтобы не видно было названия…
И я только горько вздохнул: ну, ещё бы!
Вот они рядком лежат на прилавке: «Война длиною в жизнь»… «Война длиною…» «Война…»
— Людям надоело само это слово, вы понимаете? — мягко выговаривал мне Юруслан. — Дети от обложки с таким названием просто шарахаются!
В какой уже раз принялся оправдываться: книжка, мол, собиралась общими трудами, в разных концах. Как к составителю, все стекалось ко мне, и был момент, когда только я один уже знал ей цену, учуял, как старый охотничий пес, удачу, вцепился в добычу всеми ещё оставшимися зубами и ни за что не хотел отдать…
Но в договоре на сборник, словно капкан, спрятана была предательская строка: мол, в рекламных и коммерческих целях издательство имеет безоговорочное право на собственное название…
Всегда идут рядом?
Коммерция и война.
И снова, снова права горькая поговорка Великой прошлой войны: «Кому война, а кому — мать родна…»
Так?
И мне пришлось объясняться со своими собратьями по перу и с будущим нашим общим Читателем во вступительной статье «Наборный пояс России»: так называли раньше горский Кавказ.
Может быть, люди добрые меня всё-таки поняли?
До этой — ох, «Лимонадный Джо», твоё влияние! —
