А я — я совсем не хотела, чтобы он меня отпускал. Как-то все сложилось так — и то, где мы находились, и то, что я ощущала перед сексом и во время, и то, кем он был, и вообще все, — что после этой ночи у меня появилось твердое убеждение, что ничего похожего в моей жизни не было. Не было таких сильных оргазмов, не было такого страстного, постыдного даже желания, заставляющего меня бессвязно — бормотать что-то и просить его продолжать. Не было такого полного растворения в происходящем — и такой готовности делать все, что он хочет. Хотя кое-что из того, что он хотел, я никогда не делала раньше и это могло бы меня испугать с кем-то другим. Но не с ним и не в тот момент.
Это длилось ровно семь дней — ежедневные совокупления, бурные, эмоциональные, вынимавшие из меня все силы. И я, возвращаясь от него в свой номер — он еще в первую ночь сказал, что мне лучше ночевать у себя, что меня, впрочем, устраивало, — тут же выключалась. А через пять-шесть часов просыпалась жутко голодная, полная сил, энтузиазма, желания работать — и заниматься сексом.
И все начиналось сначала.
В последнюю ночь он дал мне понять, что не хочет, чтобы кто-то узнал о том, что между нами было. Он так странно это сказал — очень обтекаемо, — и я кивнула, подавляя желание сказать ему, что «это» я предпочитаю делать, но не обсуждать. И хотя меня задела его фраза — как будто он мог подумать, что я по прилете сразу начну бегать по редакции с выпученными глазами и криками «он меня трахнул!» — он тут же продолжил делать то, что мне так .нравилось. Заставляя меня забыть свои слова.
Они вспомнились только утром, в самолете, где он вел себя так, словно между нами ничего не было вообще, — и в редакционной машине, которая по его указанию высадила меня в центре, не довезя до дома. И в которой Сережа сказал мне холодно и официально, чтоб завтра я была в редакции — и с обобщающим материалом. Потому что халява кончилась — и теперь надо отрабатывать оказанное доверие.
Признаюсь, мне стало обидно — я не поняла тогда, что он сказал это специально для водителя. Мне было всего двадцать лет, я, в общем, не имела большого опыта общения с мужчинами, и никто не нравился мне так, как нравился он всю ту немецкую неделю — настолько нравился, что я даже влюбилась, наверное.
Но с другой стороны, я прекрасно понимала, что если бы не та обстановка, в которой я оказалась, я бы воспринимала все иначе, — и что по-другому он себя вести не может, я тоже понимала.
И хотя, не скрою, ощущение в тот день было такое, словно меня безжалостно вырвали из сказки и швырнули грубо в какое-то зловонное дерьмо — и я тупо просидела весь день дома, чувствуя себя разбитой, onycтошенной, жутко подавленной, — к ночи я пришла в себя. Потому что села за работу, которая всегда отвлекала меня от всех других мыслей, забот и проблем, — и, перенося на бумагу то, что не отразила в переданных из Германии репортажах, этакий калейдоскоп из мелких деталей, фактов и событий, словно заново все пережила. А когда закончила работу, долго сидела и вспоминала ту волшебную неделю — а потом сказала себе, что сказка позади.
Сказка действительно кончилась — хотя отношения наши все-таки продолжились. Видимо, ему понравилось — а к тому же было бы наивно думать, что никому и в голову не придет, с какой целью он взял с собой именно меня. Хотя паузу он выдержал — может, раздумывал, как быть дальше, может, хотел удостовериться, что лично я никому не скажу ни слова, может, хотел убедиться, что я буду себя вести так, словно ничего не было.
Что ж, все было так, как он того пожелал, — и так, как того желала я.
Сталкиваясь с главным в коридоре, я здоровалась вежливо, тут же проходя дальше, на планерках не прожигала его страстным взглядом, а изучала стол. И естественно, никому ничего не сказала — хотя в первый же день моего появления в редакции меня зазвала к себе Наташка, якобы по поводу моего материала, и как бы невзначай поинтересовалась, как мне понравилась поездка.
Наверное, именно потому, что я была абсолютно спокойна и отдавала себе отчет в том, что все позади, и ничего не испытывала уже, я заметила, как она нервничает. Как дрожит голос, и руки тоже, и улыбка слишком неестественная. И хотя и так бы ничего не сказала про то, что было с Сережей, тут неожиданно для самой себя подмигнула Наташке — и начала вдохновенно врать про роман с журналистом из Англии, демонстрируя визитку с написанным на ней номером комнаты. Признавшись, что главного там видела только пару раз — а так собирала фактуру вместе с новоявленным любовником, бродила с ним по городу и занималась сексом.
Однако Сережа сам все выдал. В редакции, в которой работает порядка ста человек — это включая корреспондентов на договоре, то есть гонорарщиков, а также штатных писак, ре-дакторат, курьеров, машинисток, водителей и т.п., — сложно удержать что-либо в секрете. Особенно если говоришь себе, что пусть думают что хотят. Видимо, главный так себе и сказал. Не сразу — но вскоре.
