«…подумал: кому он нужен на «гражданке», никто не ждет его кроме матери и сестры, специальности гражданской нет, снова пьянки да гулянки со шпанистыми приятелями. Так и до тюрьмы недалеко. Предложили подписать контракт, решил остаться в родной части. Втянулся, служба нравилась. Заработал «краповый берет», чем очень гордился. Измотанный, со сломанным носом, с распухшей, как вареник, губой после очередного поединка, но счастливый до слез. Дали новобранцев, весенний призыв, маменькиных сынков. Гонял до седьмого пота, как говорится, лепил из них настоящих бойцов. Каждую неделю марш-броски с полной выкладкой…– Вы мужики или мешки с дерьмом? – орал он и увесистыми пинками гнал молодняк в противогазах вперед, не давая никакой поблажки, как когда-то натаскивал его самого старший прапорщик Сидоренко. Потом были еще несколько командировок в Дагестан на границу с Чечней, и так до августа, пока Басаев со своей волчьей стаей внаглую не полез на территорию России…»Рассказ из цикла «Щенки и псы войны»
Чуть свет, а Кныш, как всегда, уже на ногах; когда он высыпался, для всех оставалось загадкой. Война, постоянное ощущение опасности приучили разведчика не расслабляться, а всегда быть начеку. Сержант даже во сне фиксировал любые посторонние шорохи и звуки вокруг. Иногда средь ночи он вдруг вставал и уходил проверять «секреты».
– Если, не дай бог, какой-нибудь приблудный таракан ночью в подъезде проползет, я тут же руку мигом под подушку, где «маузер» лежит, – любил он шутить.
В школе Володька Кныш учился кое-как, шаляй-валяй. Уроки делал из-под палки. Лентяй, лоботряс и двоечник он был отпетый. Вихрем носился по двору, лазил по подвалам, по чердакам. Рос отчаянным малым. Настоящий сорвиголова. Ни одна драка без него не обходилась. Родителей постоянно таскали в школу на педсовет. Широкий папашкин офицерский ремень гулял по его заднице вдоль и поперек с регулярностью городского транспорта, выписывая на «батонах» замысловатые узоры. Как-то его на три дня исключили из школы, когда зимой, поспорив с одноклассниками, открыл окно в классе и смело сиганул со второго этажа в сугроб. Вечно попадал со своим закадычным дружком Санькой Савельевым во всякие неприятные истории и переделки.
Санек был на три года старше, шкодливой физиономией смахивал на Адриано Челентано. У него была коронная привычка: при встрече бить поддых. Это считалось у дворовой шпаны высшим шиком. Именно с этого и началось знакомство Кныша с дворовым вожачком. Весь живот у Саньки был исполосован шрамами, как физиономия Отто Скорцени. То он с крыши сарая свалился и отбил селезенку, то у него заворот кишок приключился, то аппендицит, то разбитая голова, то поджиг в руке разорвался. Вычитав что-нибудь интересное или посмотрев какой-либо приключенческий фильм, Санька пытался увиденное тут же воплотить в жизнь. Таскал из леса в мешке гадюк, выпускал в песочнице и демонстрировал пацанам свое искусство: с помощью палки с рогулькой на конце отлавливал их и запихивал обратно в мешок.
С наступлением весны начиналось повальное увлечение походами в лес. Пацаны набирали с собой продуктов и отправлялись на лесную речку Байкал, где представляли себя тарзанами, индейцами или ковбоями. Жгли костер, пекли картошку, стреляли из поджигов, взрывали бутылки с карбидом. Не было ни одного пацана во дворе, кто бы не имел финки или поджига. Устраивали состязания по метанию ножей или по стрельбе из луков. Что говорить о дымовухах? На них извели всю коллекцию диафильмов Володькиной сестры. Бросали дымовуху на пол, давили ногой и сматывались из подъезда подальше. Вонища и дымища от дымовух была страшная. Кныш и Санька были парой не разлей вода, от проделок которых стонали жильцы всего двора, пока Савельев с родителями не укатил в Саратов.
Когда Володьке было четырнадцать лет, Кныш-старший умер от инсульта. Ну а мать и сестра не могли с ним сладить. Одно слово: переходный возраст. Не было на сорванца никакой управы. Потом в дурную компанию попал. Соседка, тетя Даша, неоднократно говорила, что по нему тюрьма плачет. Начались пьянки, гулянки, завелись у него девчонки легкого поведения. Учеба, конечно, побоку. Бросил школу, устроился учеником токаря на завод. Кое-как, с грехом пополам, окончил вечернюю школу. А тут повестка в армию. Бедная маманя, наверное, перекрестилась, когда непутевого отпрыска наконец-то спровадила на государеву службу.
«Забрили» через неделю после дня рождения. Определили во внутренние войска. Больше всего Володька боялся, что забросят куда-нибудь в тмутаракань «зэков» охранять. Повезло. Попал в бригаду оперативного назначения. Первый год был самым трудным. За неуживчивый шебутной характер гарнизонная «губа» частенько плакала по нему. Гоняли в бригаде солдат немилосердно, усиленно натаскивали для «горячих точек». Потом пообтесался, обвыкся. Стрелял он отменно, и командиры за это сильно его уважали.
– Ну ты, брат, и стреляешь! Прям Соколиный Глаз из «Последнего из могикан», – восхищался пораженный командир разведроты капитан Шилов, глядя, как он короткими очередями из положения стоя кладет одну мишень за другой.
– Так я же с раннего детства с оружием дело имею, – улыбнулся в ответ Володька, сверкая шкодливыми глазами. – Отец у меня военным был. Помоталась наша семья по гарнизонам. Куда только судьба не забрасывала моего батяню. Первый раз я стрельнул в пять лет на стрельбище из «мелкашки», а потом стрелял из всего подряд, да еще батя часто брал меня с собой на охоту. Потом даже одно время увлекался стрельбой по тарелочкам. Был у нас в военном городке майор Тараскин, папашкин друг, заядлый охотник, мастер спорта по стрельбе. Вот он меня здорово натаскал в свое время.
После года службы послали в командировку в Грозный. Разрушенный город произвел на него неизгладимое удручающее впечатление, да и на остальных солдат и офицеров тоже. Городские руины. Трупы. Изуродованные пацаны с отрубленными пальцами. Постриженные осколками и пулями расщепленные обугленные деревья…
