Во тьме, рассеиваемой белизной снега, раздавался мерный шаг батальона. Вслед пулеметной двуколке шла вторая рота. Во главе маршировали двое – чуть подавшийся корпусом вперед, помахивающий длинными руками командир роты Заев и плотный низкорослый Бозжанов. Приметив, должно быть, белые чулки Лысанки, узнав меня, узнав генерала. Заев оглянулся, гаркнул:
– Подтянись!
И стал подсчитывать:
– Ать, два… Ать, два…
Поравнявшись с крыльцом, где стоял Панфилов, он зычно скомандовал:
– Равнение нале-во!
И рывком повернул голову к Панфилову. Исполняя команду, печатая шаг, рота шла мимо генерала.
– Разрешите идти? – произнес я.
Генерал молча вглядывался в стройно идущие ряды.
– Нет, не видать, не видать немцу Москвы! – негромко сказал он.
В полумгле мне показалось, что Панфилов улыбнулся.
– А поворот головы отцовский, – неожиданно выговорил он. – Пожалуйста, можете идти. До свидания, товарищ Момыш-Улы.
Я снова во фронтовом блиндаже у своего героя. Момыш-Улы смотрит в небольшое окошко под верхним накатом, окошко, за которым чернеет ночь. О чем он думает? Куда унеслись его мысли? Вот он негромко пропел:
За время нашего знакомства – уже не краткого, но еще и не короткого – я успел заметить: обладая верным и развитым музыкальным слухом, Момыш-Улы знал, хранил в памяти немало песен, старинных романсов, оперных арий. Иногда он любил в лад мыслям пропеть фразу-другую из своего обширного, как я мог определить, музыкального репертуара.
– Откуда, Баурджан, вам известно столько музыки?
Я ожидал, что мой вопрос будет немедленно отвергнут. Момыш-Улы всегда так поступал, когда я расспрашивал о чем-нибудь личном. Однако сейчас он затянулся папиросой и сказал:
– Жила-была такая девушка Рахиль, которая водила меня по театрам и концертам, когда я был студентом в Ленинграде.
– В Ленинграде?
– Да.
– Как же вы туда попали?
– Долгая история.
Баурджан замолк, явно не намереваясь развивать дальше эту тему. Я попросил:
– Расскажите о Ленинграде, об этой девушке.
– Зачем?
– Мне как писателю это необходимо. Хочется вас увидеть в разных гранях.
– Я рассказываю не вам.
– Не мне?
– Не вам, а поколению. Было бы глупо и неблагородно подсовывать сюда собственную биографию.
Я вздохнул. Чем, какими доводами переубедить этого неуступчивого человека?
– Коль мы заговорили про женщин, – продолжал Баурджан, – то вместо россказней, которыми иногда позволительно согрешить в землянке, коснемся вопроса о женщинах на войне, в сражающейся Красной Армии.
В дни битвы под Москвой я, командир батальона, решал эту проблему просто: женщине не место в боевых частях. Коротко и ясно. И вся проблема отсечена, как шашкой.
Никогда ни одна женщина не шагала в батальонной колонне, не становилась в наш строй. Но вот однажды…
Собственно говоря, про этот случай следовало бы рассказать на страницах одной из наших прежних повестей, где описаны первые бои батальона, наш отход к Волоколамску. Что же, вернемся к тем картинам, к нашему невеселому ночному маршу.
…Во мраке ротными колоннами батальон шагает по расползающейся талой земле. Движутся бойцы, движутся орудия, двуколки с пулеметами, повозки с боеприпасами, потом опять бойцы.
Мы покидаем эту землю, выскальзываем из петли. Деревни по правую и по левую руку от нас уже заняты врагом; осталась лишь узкая проушина; надо пользоваться мраком, ночным временем, чтобы по приказу отойти к своим, соединиться с частями дивизии.
Колонну ведет Заев. Его рота головная. Он неутомимо шагает, помахивая длинными руками. Проходят ряды бойцов, проезжают запряжки. Вот и приблудная команда – потерявшие своих командиров, свою часть, приставшие к батальону солдаты. Их ведет политрук Бозжанов. Сюда присоседился и инструктор по пропаганде Толстунов.
С седла – я сидел верхом, пропускал мимо себя колонну, – с седла я разглядел: возле Бозжанова и Толстунова шагает кто-то третий. Что за черт? Юбка? Быть того не может! Померещилось… Нет. Среди мужских силуэтов мелькают ножки в ботиках, мелькает юбка.
И я крикнул:
– Стой!
Колонна остановилась.
– Женщине выйти из рядов!
Нерешительно вышла и приблизилась женская фигура. Я скомандовал бойцам:
– Марш!
Ряды двинулись. Толстунов и Бозжанов остались на обочине.
– Кто такая?
Во тьме прозвучал женский голос:
– Фельдшерица… Фамилия Заовражина…
Толстунов добавил:
– Из села Васильеве… Уходит, комбат, от немцев.
– Что за порядок? Почему мне не доложили? Кто разрешил допускать жителей в батальонную колонну?
Бозжанов хотел что-то ответить, но я оборвал:
– Без разговоров! По местам!
– А я? – спросила девушка. – Неужели оставите у немцев?
