Волонтер девяносто второго года полностью

Два-три раза я перечитал тот абзац и в конце концов понял. Пусть читатель не удивляется этой медлительности моего восприятия. Мой ум, до четырнадцати лет (столько тогда мне исполнилось) поглощенный заурядными заботами, занятиями охотой и физическим трудом, ничто не развивало, и он был словно погружен в сумерки, а в них отлично видят летучие мыши и совы, которых ослепляет дневной свет. Руссо был для меня если не дневным светом, то зарей, и света ее лучей хватало, чтобы меня ослепить; но я прекрасно чувствовал, что мне стоит только захотеть, и эта природная тьма рассеется; я жаждал этого и читал дальше:

«Дайте мужчине ремесло, приличное его полу, а юноше — ремесло, приличное его возрасту; всякая профессия, сопряженная с сидячей жизнью в комнате, изнеживающая и расслабляющая тело, ему не нравится и не годится. Никогда мальчик сам не пожелает быть портным — нужно искусство, чтобы засадить за это женское ремесло пол, не созданный для него».

Здесь я прервал чтение, чтобы задать себе вопрос, хочется ли мне стать портным; но, покачав головой, рассмеялся и, хотя был один, сказал вслух:

— О нет! Честно признаться, нет!

Значит, Жан Жак прав, если я с ним согласен.

Я снова открыл книгу, или, вернее, стал пристально ее рассматривать; она представлялась мне сокровищем, с каким я не смогу легко расстаться теперь, когда мой ум установил, так сказать, дружескую связь с умом автора.

Итак, я читал:

«Иглой и шпагой не сумеют владеть одни и те же руки. Будь я государем, я дозволил бы швейное и портняжное ремесло только женщинам и хромым, принужденным заниматься тем же, чем и женщины. Если предположить, что евнухи необходимы, то я нахожу, что восточные народы очень глупо поступают, создавая их нарочно. Почему они не довольствуются теми, кого создала природа, — тою толпою вялых мужчин, кому природа изуродовала сердце?»

Тут я запнулся. Дальше я ничего не понимал; мне было совершенно неведомо, кто такой евнух; само это слово попалось мне впервые.

Я ненадолго задумался, и в первый раз желание учиться, которое, по мере того как человек узнает что-то новое, становится неутолимой жаждой, возникло в моем уме.

«Буду учиться», — пообещал я себе и стал читать дальше:

«Я запрещаю своему воспитаннику ремесла нездоровые, но не те, что трудны или даже опасны: эти ремесла упражняют одновременно и силу и мужество; они годны для одних мужчин, женщины не претендуют на них; как же после этого не стыдно мужчинам захватывать те ремесла, которыми заняты женщины?»

Далее следовали две стихотворные строки на латыни. Напрасно я десятки раз вглядывался в них: все равно ничего не понимал. Я оперся головой на руку, лишь сейчас ощутив всю тяжесть моего невежества, и это меня унижало.

Через некоторое время, тяжело вздохнув, я продолжил чтение:

«Молодой человек, обнаружь в своей работе руку мужчины! Учись сильною рукою владеть топором и пилой, научись обтесывать бревна, взбираться на кровлю, прилаживать конёк, укреплять его стропилами и перекладинами; затем кликни твою сестру помогать тебе в работе, как она звала тебя работать по канве… Если хорошо обсудить все, то я скорее всего желал бы, чтобы моему воспитаннику пришлось по вкусу ремесло столяра».

— Верно! — громко вскричал я. — То же самое говорил мне господин Жан Батист, добрый господин Жан Батист, — как я люблю его! Как только увижу его, спрошу, кто такой евнух и как переводятся два латинских стиха.