Королева, хотевшая обольстить Барнава, сама была почти очарована им. Правда, грубость Петиона оттеняла изысканную учтивость его коллеги. Меня могут спросить, откуда мне известны все эти тонкости? Я отвечу на это откровенно.
Когда мы отправлялись из Варенна, я занял место у дверцы королевской кареты, как я уже писал. Отличный ходок, я никому не уступал своего поста, несмотря на усталость, жару, пыль. Только дважды, всего на несколько минут, я оставлял свой пост. В первый раз, чтобы попытаться помочь г-ну де Дампьеру; во второй раз, чтобы принести свежей воды мадам Елизавете и дофину. И снова становился на свое место. Оба окна огромной берлины были распахнуты; я мог не только видеть, что происходит в карете, но и слышать все, о чем там говорили, если только королевское семейство не перешептывалось.
Поэтому, дав это разъяснение, я возвращаюсь к рассказу о грубости Петиона и учтивости Барнава.
Между мадам Елизаветой и принцессой Марией Терезой стоял графин с лимонадом и стакан. Петиона мучила жажда, и он без церемоний решил напиться. Взяв стакан, он протянул его мадам Елизавете. Подняв графин, та стала наливать Петиону лимонад.
— Хватит, — сказал Петион, подняв стакан таким жестом, словно сидел в кабаке.
Глаза королевы гневно сверкнули.
Дофин, с присущей детям непосредственностью, не мог усидеть на одном месте, что раздражало Петиона; он привлек его к себе и поставил между ног. Это можно было принять за знак внимания; королева посмотрела на Петиона, но промолчала.
Беседуя с королем о политике, Петион оживился; он начал отечески поглаживать дофина по белокурой головке, а кончил тем, что потянул его за волосы. Мальчик скорчил болезненную гримаску, и королева выхватила его у Петиона.
Барнав, улыбнувшись, протянул к нему руки.
— Иду, — сказал мальчик и уселся к Барнаву на колени. Играя со всем, что попадалось под руку, дофин облюбовал пуговицу на сюртуке представителя народа, пытаясь прочесть девиз на ней. Не без усилий это ему удалось. Девиз гласил:
Королева устремила на Барнава полные слез глаза. Сердце его сжалось.
Таково было его душевное состояние — Барнав мечтал о своем личном, эгоистическом романе, находясь перед лицом страшной судьбы королевского семейства, — когда в нескольких шагах от кареты раздался громкий шум. Эти крики, эта суматоха, этот ропот недовольства вырвали Барнава из магического круга, в котором он замкнулся.
Подобно г-ну де Дампьеру, какое-то духовное лицо приблизилось к карете и, воздев руки к небу, хотело благословить своего короля, идущего на муки. Тигр толпы уже вкусил крови г-на де Дампьера и еще облизывал окровавленные губы. В великих народных волнениях трудно дается лишь первое убийство. Дюжина мужчин набросилась на священника и потащила его в сторону, чтобы прикончить за ближайшим кустом или на дне первой попавшейся канавы.
Я стоял по другую сторону кареты.
— Господин Барнав! Господин Барнав! — закричал я. — На помощь!
В ту же секунду Барнав выглянул из окошка и понял, что происходит. Он бросил ребенка на руки его тетки и распахнул дверцу так быстро и резко, что едва не упал на землю, и упал бы, если бы мадам Елизавета не удержала его за полу сюртука.
— О французы, нация храбрецов! — вскричал он, сделав величественный жест. — Неужели вы превратитесь в народ убийц?
Услышав этот грозный возглас — крик, вырвавшийся прямо из сердца, всегда красноречив, — палачи отпустили священника, и он удалился, охраняемый вытянутой рукой Барнава, а еще больше — властным взглядом трибуна. В эту минуту Барнав был красив той возвышенной красотой, что всегда украшает любого человека, спасающего ближнего.
Дверца кареты снова захлопнулась. Барнав сел на свое место.
— Благодарю вас, господин Барнав, — сказала королева.
В ответ тот учтиво кивнул головой.
До того момента, пока не приехали комиссары, король, согласно этикету, обедал в семейном кругу; посоветовавшись, король с королевой пригласили комиссаров к столу.
Петион принял приглашение; Латур-Мобур отказался Барнав даже заявил, что будет стоять и прислуживать королю; королева подала ему знак, и Барнав согласился сесть за стол.
Я стоял на часах у входа в столовую.
Накануне г-да Друэ и Гийом ускакали в Париж, чтобы сделать доклад Национальному собранию. Господин Друэ пришел попрощаться со мной.
— Господин Друэ, — обратился я к нему, — вы хорошо меня знаете, ведь я ваш воспитанник. Мне страшно интересно все происходящее. Воспоминания об этом останутся со мной на всю жизнь. Умоляю вас, отдайте перед отъездом приказ, чтобы меня всегда ставили как можно ближе к их величествам. Вы знаете, усталости я не боюсь, просто я хочу все видеть.
Господин Друэ улыбнулся и сказал:
— Не волнуйся.
Поэтому командир эскорта и поставил меня в караул у дверей столовой.
Это было в Дормане. После обеда комиссары собрались в соседней комнате — той, где я стоял на часах.
