Наконец, в воскресенье утром, когда я собрался идти на урок геометрии, приехали молодые аристократы.
Я обычно сопровождал этих господ во всех предыдущих охотах; поэтому г-не де Дампьер, увидев, что я не в охотничьем костюме и хочу уходить, держа в руках вместо ружья мерные цепи, спросил:
— Неужели, Рене, ты сегодня не идешь с нами на охоту?
— Не могу принять эту честь, господин граф, — ответил я, — мне надо в Клермон.
— Хорошо! Разве ты не можешь пойти туда завтра, а сейчас остаться с нами?
— Это невозможно, господин граф, я много занимаюсь, и у меня свободно только воскресенье, чтобы брать уроки геометрии.
— Какого черта, малыш! Что ты выдумываешь? Ты вправду много занимаешься?
— Да, господин граф.
— И берешь уроки геометрии?
— Каждое воскресенье.
— И что еще изучаешь?
— Латынь, историю.
— Ну и геометрию…
— И геометрию.
— Зачем тебе латынь?
— Чтобы знать этот язык.
— А история?
— Чтобы постигнуть ее.
— Ну, а геометрия тут при чем?
— Я хочу научиться снимать планы.
— Разве тебе нужно знать все это, чтобы быть лесным сторожем, как твой дядя?
— Я не буду лесным сторожем, как мой дядя, господин граф.
— Тогда кем же ты станешь?
— Стану столяром, как Эмиль.
— Какой еще Эмиль?
— Эмиль Жан Жака… Или, если нация призовет, солдатом, как господин Друэ.
— Что ты подразумеваешь под нацией?
— Страну, Францию.
— Я полагал, что она называется королевством.
— Франция королевство уже очень давно, господин граф, поэтому кое-кто говорит, что ей пришло время называться нацией.
— И, чтобы быть солдатом нации, тебе необходимо уметь снимать планы?
— Солдату этого не требуется, но офицеру полезно уметь снимать планы.
— Но разве тебе не известно, что для получения офицерского звания надо быть дворянином?
— Да, сейчас это так, господин граф, но, вероятно, все изменится, когда я пойду в армию добровольцем.
— Слышите, Мальми, — повернулся г-н де Дампьер к виконту.
— Конечно, еще как слышу! — откликнулся виконт.
— И что вы на это скажете? — спросил де Дампьер.
— Скажу, что этот народ поистине сходит с ума, — ответил виконт.
Я сделал вид, будто ничего не слышал. Почтительно поклонившись благородным господам, я отправился к г-ну Матьё учиться снимать планы.
Легко представить, как быстро пролетали дни, столь четко организованные, до краев заполненные работой.
Через две недели аббат Фортен получил угловые шкафчики к своему буфету, а через три месяца я закончил столярные работы у г-на Друэ.
Мой труд оценили в пятьсот франков. Затраты на материал составили всего сто двадцать; у меня осталось триста восемьдесят франков, и я удостоился похвал мастеров, приглашенных оценить работу.
Один из них был из Варенна, звали его г-н Жербо. Среди прочих приятных вещей он сказал, что, если у меня когда-нибудь не будет работы, то стоит мне только обратиться к нему, и она всегда найдется.
Пока я работал, г-н Друэ авансом выплатил мне триста франков на закупку дерева, плату за уроки фехтования и покупку книг.
В числе этих книг были старый, сделанный Амио перевод Плутарха, «Общественный договор», «Философский словарь», сочинения Расина, Мольера, Корнеля и «Женитьба Фигаро». У меня оставалось еще двести франков — целое состояние.
Появился долгожданный указ Неккера о созыве Генеральных штатов. Впервые в истории великая нация, или великое королевство, как говорил г-н де Дампьер, допускала всех своих членов к осуществлению политических прав.
Когда вышел указ, люди прочли в нем следующие слова:
Правда, и министры, так давно обещавшие созвать Генеральные штаты, и Неккер, созвавший их, полагали, что народ этим и ограничится.
Они рассчитывали, что народ встанет, пойдет, но будет хранить молчание.
Но сразу же прекрасно поняли, что ошиблись и что народ заговорит.
Первым криком этого «новорожденного» был едино-Душный, скорбный, жалобный стон. Уже давно он таился в сердцах, сдавливал грудь и требовал лишь одного — вырваться наружу.
Если терпение — добродетель, заслуживающая награды Небес, то за два столетия несчастный французский народ своим терпением сравнялся в этой добродетели с достоинствами первых христианских мучеников.
Солдаты, умирая от голода, умоляли маршала Виллара, объезжавшего их ряды:
— Panem nostrum quotidianum da nobis hodie[3].
— Вы не ели вчера, не ели сегодня, — отвечал маршал, — но завтра мы постараемся выдать половину суточного рациона.
И солдат, вместо завтрака совершавший переход, вечером ужинал песней.
«Так дальше продолжаться не может», — предупреждал в 1681 году Кольбер.
«Сегодня всему пришел конец из-за неразумия», — говорил Буагильбер в 1707 году.
