Если Эрике придется покинуть Америку, подумал Томас, ей будет некуда податься. У нее был британский паспорт, но никаких знакомств в Англии. Ни в Западной, ни в Восточной Германии никто не ждал ее откровений. Клаус перебрался во Францию и сейчас изнывал от безделья в Каннах. Томас видел, что нежелание Эрики писать брату и поддержать его в трудную минуту происходило от нежелания повторить его судьбу. Она не хотела остаться одна, без гражданства, ощущая свою ненужность.
Сотрудники ФБР приходили дважды; второй разговор продолжался почти весь день с перерывом на обед. За ужином Эрика рассказала, о чем ее спрашивали.
– Секс, секс, секс. Ничего, кроме секса. Хотела бы я, чтобы у меня его было столько, сколько им кажется. А когда я спросила, а вы разве никогда не занимались сексом, один из них ответил мне: «Я признаю секс только между теми, кто соединен брачными узами, мэм». Ему еще повезло, что я не выволокла его из дома за лопоухие уши и не бросила с его брачными узами посреди улицы!
Сотрудники ФБР утверждали, будто Эрика состояла в отношениях со своим братом Клаусом, что более чем нездорово. Они также заявили, будто у них есть неопровержимые доказательства, что ее брак с Оденом был заключен только ради гражданства и никогда не был консумирован по причине их с мужем ориентации.
Кажется, сотрудники ФБР ничего не слышали о долгой связи его дочери с Бруно Вальтером, но едва ли сейчас был подходящий момент, чтобы им об этом сообщать, подумал Томас.
– Они смешали нас в одну кучу. Думают, что ты написал книги, которые на самом деле написал Клаус, и что все мы коммунисты.
– Надеюсь, меня они коммунисткой не считают, – заметила Катя.
– Они даже не догадываются о твоем существовании! – воскликнула Эрика.
В ее устах это звучало обвинением.
Ссора с Шёнбергом начала забываться, и Томас надеялся, что они с Катей проведут остаток дней в мире и покое. Многие эмигранты вернулись на родину, но Манны возвращаться не собирались. Со временем, впрочем, Томас начал замечать, что его нежелание иметь с Германией ничего общего вызывает обиду на родине.
– Никто не протестовал, когда в тридцать третьем году я уехал, – сказал он, – а теперь они считают, что я обязан вернуться. И самое странное, что я получаю недовольные письма от людей, которых знать не знаю, а те, кого я знаю, мне не пишут.
– Им нужен козел отпущения, – ответила Эрика. – А ты слишком легкая мишень. Ни одна статья и передовица не обходятся без атаки на тебя.
– Мне кажется, для американской прессы нет разницы между мной, тобой и твоим братом. Они считают меня леваком. Очевидно, я тоже в их списках.
Двухсотлетний юбилей Гёте должен был состояться летом, и Томас в своем эссе собирался рассуждать об актуальности мышления писателя в современном мире. На примере Гёте он хотел показать, что как в личном, так и в общественном мир должен отойти от единомыслия и начать думать мириадами разных способов. Гётевская система взглядов могла питать мир, которому угрожало жестокое столкновение идеологий. Взгляды писателя менялись, его воображение было открыто новому. Юмор и ирония были его важнейшими орудиями.
Эрика и Голо, которые прочли первый набросок эссе, решили, что Томас слишком идеализирует Гёте, делая его провозвестником объединенных наций, однако Томас стоял на своем, позволив Эрике вмешаться, только когда эссе пришлось радикально ужать, чтобы сделать из него лекцию. Он должен был прочесть ее сначала в Чикаго, потом в Вашингтоне. Затем ему предстояло совершить свой первый трансатлантический перелет в Лондон и прочесть лекцию в Оксфорде. Оттуда он должен был через Гётеборг переехать в Стокгольм, где лекция будет прочитана еще раз.
Когда Томасу поступило приглашение посетить Германию, Эрика посоветовала ему ответить отказом.
– Ты не хочешь туда. Слишком рано. Лучше отказаться.
– Мне хотелось бы почтить Гёте на его родине в год его двухсотлетия, – сказал Томас. – Но это будет непросто. Я сам знаю, что будет непросто.
– Его родина – в душах читателей, – сказала Эрика. – Но ты не сможешь сказать этого в Германии. Разве Бухенвальд его родина? Едва ли тебе захочется в его честь посетить концлагерь!
Тем не менее после долгих споров Томас с Катей решили, что, раз уж они будут в Стокгольме, почему бы им не заехать в Германию и Швейцарию, посетить Цюрих, а затем Франкфурт, где Гёте родился. Франкфурт присудил Томасу премию имени Гёте, и если он согласится ее принять, то после может посетить другие города, даже Мюнхен. Мысль о том, что им предстоит увидеть разрушенное семейное гнездо, повергла Катю в молчание. Томас не решился обсуждать с женой и дочерью возможность путешествия в Восточную Германию.
Теперь он должен был сообщить Эрике, что, несмотря на ее нежелание, они намерены хотя бы ненадолго посетить родину.
