Томас воспринял поражение Германии как завершение некоего этапа. Забросив размышления об особой немецкой душе, он старался избегать подобных образов в речах и мыслях. Чем больше времени он уделял своему роману, тем яснее понимал, что к собственному наследию следует относиться умозрительно и с иронией.
Когда Генрих с Мими пришли к ним на обед, Томас знал, что Генрих с порога провозгласит Гитлера опасным безумцем. В газетах начали появляться фотоснимки Гитлера, выступающего перед толпой.
– У него в лице есть что-то отвратительное, – сказал Томас.
– У них у всех такие лица, – заметила Мими.
– Деньги потеряли ценность, – сказал Генрих. – И большинство немцев не в состоянии с этим смириться. Они будут слушать любого, кто начнет визжать перед толпой.
– Да никто его не слушает, – возразил Томас. – Его так называемый путч закончился крахом. Очередной демагог-неудачник.
– А что ты думаешь, Катя? – спросила Мими.
– Я хочу, чтобы этот Гитлер оставил нас в покое, – ответила Катя. – Бавария и без него отнюдь не райское место. Даже подумать страшно, на что она будет похожа с ним.
Мими сообщила им, что Лула действительно принимает морфин.
– Она вращается в кругу этих странных женщин. Они приглядывают друг за другом и заботятся, чтобы запасы не иссякали. В этот круг входит сестра моей подруги.
В следующий раз в гостях у брата Лула сидела с остекленевшим взглядом, кивая головой. Поначалу ее речь была неразборчивой, но неожиданно, вероятно осознав, где находится, она принялась болтать без умолку.
Появляясь в сопровождении дочерей, его сестра тщательно следила за соблюдением этикета. Если одной из дочерей случалось слегка ссутулиться, она немедленно получала выговор. Лула строго следовала правилам в том, что касалось прибытия и ухода, требуя, чтобы остальные придерживались принятых фраз и количества поцелуев.
Однажды она сделала замечание Голо, который слишком вольно обращался с ножом и вилкой, словно была его почтенной матушкой. Малейшее отступление от правил заставляло ее печально качать головой и сетовать на всеобщий упадок нравов.
– Вы во всем вините войну и инфляцию, – сказала она, – а я считаю, что люди сами виноваты. Это у них плохие манеры. А порой родители ведут себя хуже детей.
– Ты говоришь о моих родителях? – спросил Голо.
– Вот вам пример нынешнего упадка нравов.
Если существовала малейшая возможность, что во время ее визита дома окажутся Эрика с Клаусом, Лула отказывалась брать дочерей на Пошингерштрассе. Презрение к социальным условностям заразительно.
– В Эрике нет ничего женственного, – сказала Лула. – Как она думает жить дальше? Она выглядит как мужчина.
– Ей так нравится, – ответила Катя.
– Она подает плохой пример своим сестрам, кузинам и всем молодым женщинам.
Благодаря связям в разных социальных кругах Мюнхена Генрих узнал, что даже при жизни мужа Лула крутила романы с женатыми мужчинами. Говорили, что однажды она устроила скандал у дверей известных меблированных комнат. Поначалу Томас думал, это не более чем сплетни, которые гуляют о вдовой сестре двух известных литераторов. Люди любят перемывать кости таким, как Лула. В местах, где встречались наиболее уважаемые члены мюнхенского литературного сообщества, Лула была известна не только своими резкими суждениями и тем, что ее финансовое положение стремительно ухудшалось.
Генрих рассказал им, что у Лулы был любовник, который оказался ей неверен. Он был женат, но его неоднократно замечали в разных местах с другими женщинами.
– Жена давно смирилась с его неверностью, – сказал Генрих, – но Лула была публично унижена.
Затем он поведал им, что Лула преследует любовника на улицах, заходит в кафе и рестораны и, не найдя его, в одиночестве садится за стол, заявляя, что собирается его дождаться.
А потом пришло известие, что Лула покончила с собой. Когда Генрих принес горестную новость, Катя с Голо немедленно отправились утешать ее дочерей, а Генрих с Томасом остались в кабинете Томаса.
Генрих вспомнил, как мать рассказывала им о своем детстве в Бразилии.
– Ты можешь представить, чтобы в тот момент кто-нибудь вошел и сказал сестрам, как именно они умрут? – спросил Томас.
– Когда ушла Карла, – ответил Генрих, – с ней словно ушла часть меня. А теперь Лула. Скоро от нас совсем ничего не останется.
В 1927 и 1928 годах в день присуждения Нобелевской премии по литературе у дверей Маннов дежурили репортеры. В первый год Катя велела слугам вынести им чай с пирожными, но на второй год закрыла ставни и заставила всех пользоваться черным ходом.
– В прошлом году мне показалось, что я уловила нотку ликования, когда премию дали не тебе.
К 1929 году Томаса и Катю уже пугала сама мысль о том, что Томасу могут дать премию. Количество безработных перевалило за два миллиона, имя Гитлера было у всех на устах, а его выступления собирали тысячи. Томас и Катя не желали, чтобы чужие люди обсуждали сумму премии, и не хотели быть слишком на виду, особенно после того, как Эрика с Клаусом стали все резче публично высказываться против Гитлера по мере того, как росла его популярность.
