Род парил рядом, беспокойство в нем боролось с радостью, когда он глядел на первенца и жену. Глаза его на мгновение затуманились, когда он вспомнил шумного златовласого карапуза, отскакивающего от стен, обучаясь левитировать, и обеспокоенную молодую мать, бросившуюся поймать его. Затем реальность настоящего вытеснила воспоминания, и он поглядел с нежной заботой на них обоих.
Когда Магнус выпустил мать из объятий и мягко уложил её обратно на подушку, она радостно улыбнулась, с гордостью глядя на него, и тихо попросила:
— А теперь расскажи мне. Расскажи обо всем, чем ты занимался.
— Но ты же это знаешь, — возразил он. — Грегори должен был вам все передавать.
— Нет, расскажи, где ты побывал и чем занимался. — Она, казалось, устала от одного усилия произносить слова. — Конечно, он сообщал нам многое. Но не мог рассказать нам ни о том, какие чувства ты испытывал, ни о том, какие люди заполняли твою жизнь.
И тогда Магнус заговорил — не о жителях Меланжа, или Олдейры, или Мидгарда, а о тяжёлых эмоциональных испытаниях, которые он пережил там, о своём лишившемся иллюзий собрате–холостяке Дирке Дюлене, об их общих переживаниях и победах, о том, как Дирк влюбился и остался на одной из планет; когда корабль Магнуса улетал на поиски других миров, где требовалось освободить угнетённых, и наконец об Алеа, об их растущей дружбе.
Мать слушала, не убирая своей ладони из его руки, открывая время от времени газа встретиться с ним взглядом при каком–нибудь особенно выразительном замечании, но всегда с той лёгкой улыбкой спокойствия и радости от его присутствия — и Магнус знал, что она в тaкoй же мере прислушивается к теснящимся у него в голове эмоциям и образам, как и к произносимым им словам. Увидев однако, как сильно она устаёт, он сказал:
— Ну, хватит пока. Завтра я снова поговорю с тобой; будет ещё время рассказать.
— Возможно. — Глаза её снова открылись, глядя прямо на него, и он на мгновение почувствовал прежнюю силу, власть этой изумительной женщины, которая выносила, родила и вырастила его. — Приведи её, — приказала она. — Эту свою боевую подругу, эту Алеа. Я должна встретиться с ней.
Магнус знал, что она, должно быть, переутомилась.
— Завтра…
— Завтра для меня может и не быть, сынок. — Ей пришлось приложить немало сил для того, чтобы произнести эти слова. — Приведи её сейчас.
Магнус уставился на неё, чувствуя новый прилив горя, но затолкал его поглубже и кивнул, закрывая глаза, а затем мысленно потянулся к Алеа.
Сидящая в комнате внизу Алеа почувствовала его мольбу и оборвала речь на середине фразы, глядя невидящим взором на остальных женщин, а затем поднялась и без малейших объяснений и оправданий бросилась к двери.
Женщины посмотрели ей вслед, а затем обменялись улыбками.
— Её нельзя винить за такую бесцеремонность, — высказалась Ртуть, — раз он столь сильно нуждается в ней.
— Да, но знает ли он об этом? — спросила Корделия. — Он называет её своим товарищем, но знает ли он, что она стала нужна ему?
— А знает ли она, что стала нужна ему? — ответила контрвопросом Алуэтта.
— Если и знает, то не желает признаться в этом даже самой себе. — Но говоря это, Корделия по–прежнему улыбалась.
Ртуть ответила на её улыбку своей.
— Она проделала долгий путь к исцелению, независимо от того, знает ли сама о сём или нет.
— Она готова рискнуть полюбить вновь, — кивнула Алуэтта.
— Но готов ли Магнус? — Улыбка Корделии переросла в усмешку при упоительной мысли о том, как она будет дразнить старшего брата.
Лицо Алуэтты потемнело от чувства вины.
— Будет ли он вообще когда–нибудь готов к этому?
Когда Алеа выскочила из гостиной, Джефри поднялся и прошёл с ней к лестнице:
— Первая дверь налево. Удачи тебе.
— Спасибо, — отрывисто поблагодарила Алеа и бросилась наверх, недоумевая, с чего это он потрудился пожелать ей благополучия.
Она ворвалась в комнату наверху и замерла при виде открывшейся её взгляду сцены — её друг и боевой товарищ сидел сгорбившись на слишком низком для него стуле, держа за руку лежащую на постели старуху, и на топчущегося по другую сторону постели пожилого человека. Она сообразила, что это должно быть его родители, и перестала обращать на них внимание, как на лиц второстепенных, и быстро и осторожно подошла к Магнусу.
Тот поднял на неё взгляд, почувствовав её присутствие, и в его взгляде читалась открытая мольба, даже когда он произнёс:
— Алеа, я хотел бы познакомить тебя с моей матерью, леди Гвендайлон. Мама, это моя боевая подруга Алеа, которая не раз сражалась бок о бок со мной и всегда давала мудрые советы.
— Счастлива познакомиться, миледи. — Алеа повернулась к женщине. — Ваш сын был мне… — Тут она замолчала, так как встретила взгляд старой женщины, тусклые глаза которой вдруг сделались молодыми и полными жизни и держали Алеа в оковах, так что ей полагалось бы внутренне завопить, пытаясь вырваться на волю — но в этих глазах было что–то настолько успокаивающее, такое понимание и сочувствие, что Алеа почти смирилась с таким вторжением.
