— Теперь Тонино в добрых руках, то бишь лапах, — провозгласил Старый Никколо. — Мы можем о нем не беспокоиться, разве только он побеспокоит нас.
Тонино уже успокоился — забылся в суете золоченых улиц Капроны. Он выбирал улицы поуже и шагал посередине, где жарило самое яркое солнце, а над головой полоскалось выстиранное белье, и играл в такую игру: в тень попадешь — умрешь. По правде сказать, он уже несколько раз «умирал», прежде чем добрался до Корсо. Один раз с солнечной мостовой его вытеснила толпа туристов. Потом дважды пришлось сойти в тень из-за повозок и еще раз уступить дорогу экипажу. А однажды по улочке проехал длинный, лоснящийся автомобиль, непрерывно урча и отчаянно сигналя, чтобы ему освободили дорогу.
Когда Тонино подошел ближе к Корсо, он услыхал, как какой-то турист сказал по-английски: «Ха! Там Панч и Джуди!» Очень довольный собой, — понял, хоть и по-английски! — Тонино нырнул в толпу; он толкался и пробивался, пока не очутился впереди всех зрителей и смог наблюдать, как Панч до смерти избивает Джуди над верхним краем раскрашенной сцены-будки. Тонино вовсю хлопал Панчу и одобрительно кричал: «Давай, давай!» А когда какой-то тип, пыхтя и сопя, тоже втиснулся в толпу, возмущался нахалом вместе со всеми. И напрочь забыл, какой сам он несчастный.
— Не пихайтесь! — прикрикнул он на него.
— Будьте же людьми! — взмолился нарушитель порядка. — Мне непременно надо видеть, как Панч облапошит палача.
— Так помолчите, — зашумели все вокруг, включая Тонино.
— Я только сказал... — начал было этот человек. Он был грузный, с потным лицом и со странными манерами.
— Да заткнись же! — закричали все. Толстяк запыхтел, заухмылялся и стал, открыв рот, смотреть, как Панч расправляется с полисменом. Ни дать ни взять, совсем как маленький. Тонино с раздражением искоса на него поглядывал, придя к заключению, что это, верно, сумасшедший — из добродушных. При всякой шутке он закатывался неудержимым смехом, да и одет был престранно: щеголял в костюме из искрящегося красного шелка и с золотыми пуговицами. На груди переливались медали. Вместо обычного галстука шея была повязана сложенным вдвое белым платком, который придерживала большая брошь, мерцавшая как слеза. На башмаках искрились металлические пряжки, а колени прикрывали золоченые нашлепки. Прибавьте сюда блестящее от пота лицо и белые зубы, сверкавшие каждый раз, когда он смеялся. Словом, весь он с головы и до пят сиял и блестел.
Мистер Панч тоже обратил на него внимание.
— Что там за умник-разумник? — прокаркал он, подпрыгивая на своей деревянной дощечке. — У него, я вижу, золотые пуговицы. Может, это сам Папа?
— Нет, не Папа! — отозвался Мистер-Блистер, очень довольный.
— Может, это герцог? — ухнул мистер Панч.
— Нет, не герцог! — гаркнул Мистер-Блистер, а вслед за ним и толпа.
— Не нет, а да! — каркнул мистер Панч.
Пока все дружно орали «нет, не герцог», двое молодчиков с озабоченным видом вовсю протискивались сквозь толпу к Мистеру-Блистеру.
— Ваша светлость, — обратился к нему один из них, — епископ уже полчаса как прибыл в Собор.
— Тьфу ты, пропасть! — рассердился Мистер-Блистер. — Вечно вы меня за горло берете! Нельзя уж мне... Досмотрел бы эту штуку до конца. Я так люблю Панча и Джуди.
Оба молодчика посмотрели на него с укоризной.
— Ладно, ладно, — проворчал Мистер-Блистер. — Заплатите кукольнику. И остальным тоже что-нибудь там дайте.
И, повернувшись, заспешил, пыхтя и сопя, в сторону Корсо. На какое-то мгновение Тонино засомневался: может, этот Мистер-Блистер в самом деле герцог Капронский. Но двое молодчиков и не подумали заплатить кукольнику и никому другому ни гроша не дали. Они просто, тихие и смирные, засеменили за Мистером-Блистером, словно боялись его потерять. Из всего этого Тонино сделал вывод, что Мистер-Блистер и впрямь сумасшедший — только богатый — и эти двое наняты его ублажать.
— Кр-крохо-бор-ры, — каркнул мистер Панч и занялся Палачом, стараясь половчее перехитрить его и отправить на виселицу вместо себя. Тонино смотрел не отрываясь, пока мистер Панч не раскланялся и не удалился с триумфом в раскрашенный домик в задней части сцены. Только тогда, повернувшись, чтобы уйти, Тонино вспомнил, какой он несчастный.
Возвращаться в Казу Монтана ему не хотелось. И вообще ничего не хотелось. И он побрел, как и прежде, куда глаза глядят. Он шел и шел, пока не оказался на Пьяцце Нуова — Новой площади, что на холме в самом западном конце Капроны. Там он, в мрачном настроении, уселся на парапет и стал глазеть на богатые виллы и герцогский дворец по другую сторону реки Волтавы, на длинные арки Нового моста. «Что если, — думалось ему, — туман тупости в голове у меня не рассеется и я проведу в нем всю оставшуюся жизнь?»
Новая площадь появилась тогда же, когда и Новый мост, около семидесяти лет назад. Ее соорудили, чтобы все могли любоваться Капроной — тем великолепным видом, который сейчас открывался перед Тонино. Умопомрачительный вид! Одна беда: куда бы ни обращал Тонино взгляд, везде он натыкался на что-то, имевшее отношение к Казе Монтана.
