Какой выбор сделать, если ценой твоего дарования становятся жизнь и смерть? Как поступить, если внезапно ты перестал быть самим собой? И так ли уж обязательно следовать строгим правилам общества, чтобы стать счастливым? На эти и на другие вопросы ответит вам небольшой сборник сказок для взрослых: он о маленьких чудесах мира, о волшебстве. В нём есть и городские волшебные истории, и театральные. А некоторые сказки можно читать всей семьёй, удобно устроившись на диване долгим зимним или осенним вечером…
Добрые читатели!
Эта небольшая книга сказок собиралась потихоньку, год за годом, и предназначена она не для маленьких детей, а для людей взрослых. Ведь бывают же такие взрослые, которым нравятся именно сказки и всякие занимательные истории? А в этом сборнике они есть.
Впрочем, некоторые сказки вы можете читать и вместе с детьми, всей семьёй – такие, как «Суфлёрушко, театральный домовой», «Лепушок» и «Замарашек».
Но не будем забегать вперёд – вас ждёт книга.
Иллюстрации сделаны самим автором, поэтому не судите строго – мне всего лишь хотелось набросать лица своих героев такими, какими они мне виделись. И возможно, в будущем эту книгу проиллюстрирует другой художник, умелый рисовальщик. Только пусть сначала прочтёт первую сказку сборника, посвящённую именно рисовальщикам.
А пока – переворачивайте страницу…
Руки у Ротбура были странные, бледные; пальцы длинные, узловатые, каждый – точно сам по себе.
– Быть тебе, детка, музыкантом, – кивала, ласково поглаживая его ладони, старая подслеповатая тётка.
А он стал рисовать. Взял как-то обломок карандаша, заскрипел-зашуршал по бумаге. И родился из хаоса быстрых штрихов и точек насупленный тёткин кот.
Соседи так и ахнули – талант! Надо мальчика учить, говорят. А чему тут учить, когда руки сами на бумажном листе живой мир творят?
И Ротбур рисовал – рисовал всем, что под руку попадётся: и углём, и мелком, и даже обгоревшей спичкой. Сперва – несмело: в тетрадках – на полях, на пустых коробках, на обоях. А порой – и на старых билетах.
Ему не было тесно: за постепенно проясняющимся «глазком» маленького рисунка Ротбуру виделся огромный мир. Целый мир, скрытый от других. Рисовальщик лишь открывал в него окошечко.
А однажды, как в омут с головой, нырнул он в белую пустоту настоящего альбомного листа – и победил, разогнал эту пустоту, населил деревьями, сонными травами и чуткими тонконогими конями. Потом были ещё рисунки: большие, крошечные, быстрые, разные – ещё, ещё…
Он размышлял, рисуя – грустил, радовался, любил. Чему уж тут учиться?
Перед его рисунками люди замирали, ничего не говорили, долго разглядывали. Ротбур-рисовальщик разговаривал с ними на своём языке, он точно видел душу предметов, душу зверей, людей – то, чего не видят глаза. Он рисовал не вещи, а жизнь, наполняющую их – жизнь деревьев, цветов, птиц.
Жизнь озёр, камней и домов.
Жизнь облаков и ветра.
Просто жизнь.
Он переносил её на холст и бумагу.
И вдруг оказалось, что всё, что запечатлела стремительная рука Ротбура – умирает. Заснул навсегда насупленный тёткин кот. Поникла, опустила ветки прекрасная липа под окном. Завяли нежные цветы в старинном городском парке, высохла тихая речка, на берегу которой проводил рисовальщик так много дней с блокнотом и карандашом. Упала вдруг замертво потешная ворона, всякий день прилетавшая за кусочками хлеба на его балкон.
Потом подошла очередь соседской собаки.
Затем умер друг рисовальщика, единственный друг.
А потом – и старая тётка Ротбура, вся его крошечная семья.
По городу поползли слухи… Поговаривали, что Ротбур продал душу нечистой силе – потому так и хороши его рисунки! Рисовальщика стали сторониться, люди в панике бежали от него: все боялись попасть ему «на карандаш».
Его стали звать Ротбур Проклятый.
Ротбуру было страшно.
Сначала он перестал рисовать людей, зверей.
Потом перестал рисовать вовсе.
Он слонялся ночью по спящим улицам, прятался в дебрях заросшего парка. А всё вокруг манило его, пробуждая чуткое воображение. Тонкие изгибы цветов, струение мокрых ветвей, трепетные лунные тени – всё так и просилось на бумагу. Просилось, чтобы умереть.
Ротбур-рисовальщик понял вдруг, что отвечает за целый мир, за жизнь всего, что его окружает. Но он не в силах охранять эту жизнь – он может лишь забирать её.
Тогда-то и явилась ему тёмная дева.
Прекрасная Дева-Смерть.
– Я давно слежу за тобой, – сказала она, – мой талантливый юный собрат! Я даже чуточку завидую тебе: ты возвёл наше ремесло в ранг подлинного искусства. Ты убиваешь так прекрасно!
– Я не хочу никого убивать, – возразил Ротбур, – я просто художник. Я умею лишь рисовать – в этом вся моя жизнь.
– Да, ты отнимаешь жизни – в этом твоё ремесло, – страшновато усмехаясь, кивнула Дева-Смерть, – так же, как и моё, как и моё! Мы можем стать прекрасной парой: Смерть и её верный мастер.
– Нет, мы не будем парой, – ответил Ротбур. – Я больше не буду рисовать. Никогда. Ни за что. Уходи.
– Ты горько пожалеешь об этом, – разгневалась Дева-Смерть. – Я покидаю тебя, жалкое слабое создание! Но, уходя, я лишаю тебя моего благословения! Ничто отныне не прервёт твоей невыносимой жизни. Ты будешь жить вечно. Вечно, вечно, несчастный рисовальщик! Ты ещё измучаешься этой вечностью. Прощай.
И Смерть оставила его.
Он больше не рисовал. Но люди всё равно сторонились Ротбура.
И он покинул родные места…
