– Так вы у нас поздненький. И как же вы, такая тонкая натура, выдержали в детском доме со своими стихами и аллергиями? – поразилась она больше для проформы, нежели и правда уточняя информацию.
– С трудом, – серьезно ответил Микола, – но Агния меня спасла, поэтому я ей очень благодарен.
– Бла-бла-бла, – покривлялась Беата, – вы это будете Дуне рассказывать, мне не надо. Сводите меня на экскурсию в баню, – вдруг сказала она и, увидев растерянное лицо Миколы, добавила: – Боже мой, какие мы недотроги, да и вообще, что за пошлые мысли притаились в вашей голове. Просто хочу кое-что проверить, обязуюсь не приставать.
Поняв, что нерешительности в Миколе больше, чем в Беате циничности, добавила:
– Пошли, сводишь меня в баню, и я освобожу тебе кабинет для сновидений, ну или для стихов, ты это уж сам решай, на что потратишь сегодняшнюю ночь.
В столовой было тихо, и луна, вчерашняя подруга, снова здоровалась с Беатой, заглядывая в окна. Она словно спрашивала ее: ты опять тут? И у тебя новый спутник? Я помню, что вчера ты была с маленькой девочкой.
Длинный коридор вел из столовой в баню. Там не было никаких окон, лишь боковая дверь в кухню немного подсвечивала узкое пространство все той же луной. Коридор заканчивался большой дубовой дверью.
– Ну вот и пришли, – сказал Микола, освещая дверь фонариком от телефона, как это сутки назад делала на кухне Беата.
– А что, дальше не пойдем? – удивилась она.
– А что там делать? Баня как баня. Когда не топится, полностью отключается от отопления, и там жуть как холодно.
– Согласна, – махнула головой Бета, – я не готова к такой экскурсии. А она никогда не закрывается?
– Нет. Видите, у нее даже замка нет, только внутренняя задвижка. Когда кто-то парится, можно закрыться изнутри, чтоб никто не побеспокоил.
И они двинулись обратно.
– Все, я выполнил ваше условие, давайте уже отправимся по кроватям, – сказал Микола. – Вы знаете, я просто обязан вам сказать, что вы грубая и хамоватая, да к тому же, как показал сегодняшний вечер, еще и шантажистка.
– Вранье, – возмущенно перебила его Беата и встала посреди темного коридора как вкопанная.
– Ну это понятно, что вы не признаете, но все же вам стоит измениться, – согласился Микола.
– Да нет, – снова перебила его Беата, – со всеми вашими высказываниями я согласна и даже польщена. Ваша жена вчера врала, когда говорила, что возвращалась с улицы и увидела силуэт собаки в проеме. Она просто его не могла заметить, зайдя с улицы. Собаку как силуэт в проеме было видно только из этого коридора. Выключите фонарик.
Микола потушил свет, и проем, в котором вчера кто-то повесил Дженни, стал виден как на ладони.
– Поэтому делаем вывод, что ваша жена возвращалась из бани, а не с ночной прогулки к озеру по причине бессонницы, как она нам всем вчера поведала. Только один вопрос: что она могла делать ночью в бане?
Неожиданное открытие, видимо, поставило Миколу в тупик, поэтому он честно ответил:
– Я не знаю, мы давно уже живем как чужие, ради ребенка.
Было такое ощущение, что сейчас он признался в этом не Беате, а самому себе. Что именно сейчас он в первый раз посмотрел правде в глаза.
– Ну, данное обстоятельство понятно, вы не поверите, но это видно со стороны невооруженным глазом, – они стояли в темном коридоре и завороженно смотрели в проем двери, освещаемый яркой луной. Обоим как-то не хотелось портить момент, было в нем что-то настоящее. – Именно это я пыталась вам сегодня сказать. Возможно, форма была выбрана неправильно, но содержание совершенно точное. Сохраняя семью ради ребенка, вы рушите психику самого ребенка. Она будет счастливее, проводя время с родителями по очереди, но улыбаясь. Поверьте мне. Когда мы с мужем разводились, то Тошке было всего два года, и мы оба думали, что он не понимает. Но однажды я заметила закономерность: когда муж уходил, по моим догадкам к любовнице, то у ребенка была жуткая истерика, которую невозможно было остановить. Позже я знала наверняка, куда и когда муж идет. Тошка был эдакой лакмусовой бумажкой, возможно чувствуя мою внутреннюю боль. Это трудно объяснить, но это на уровне внутренней энергетики. Дети чувствуют, когда их родители страдают.
– Я думаю, она уходит по ночам из комнаты для того, чтоб позвонить ему, – словно решившись, сказал Микола, – находит тихое место типа бани и разговаривает часы напролет. Дома она это делает обычно в ванной, включив душ или на балконе, а тут это очень неудобно.
– Почему она не уйдет? – спросила Беата.
Они по-прежнему стояли в этом неудобном коридоре, в темноте, словно только здесь можно было об этом говорить, словно этот коридор обещал им хранить все тайны.
– Наверное, он женат, не знаю, мы не говорим об этом. Уже второй год мы при дочке делаем вид, что семья, а наедине не перекидываемся даже парой слов, словно и так все понятно.
– Странно вот что, – сказала Беата, ей стало жаль Миколу, и она решила уйти от скользкой темы, – она была раздета, а в бане, вы говорите, жуть как холодно. Не сходится, не могла же она босиком и в тонкой кофточке там стоять.
