Красивый голос Славы лился по гостиной, укутывая словно дурманом. Всем сразу захотелось подумать о смысле жизни. О всепрощении и, конечно, о любви. «Надо же, – подумала Беата, разглядывая поющего, – а он и поет великолепно». Голос был звучный и имел красивый мужской тембр, гитара в его руках словно сама, без всяких усилий выдавала звук, а волнистые волосы, заправленные за ухо, будоражили воображение. Казалось, что в гостиной им любуются абсолютно все. Даже Дуня, с восторгом украшающая елку, сейчас, зажав в руке игрушку, замерла, слушая своего дядю. Возможно, и Беата тоже попала бы под чары обаяния этого мачо, если бы не видела, что Слава все это осознает и с радостью и даже небрежностью принимает восхищение собой. Видимо, она была из категории тех женщин, которые из-за присутствия ума страдают отсутствием любви.
– Браво, – сказала Агния, когда последний аккорд затих. – Мстислав, ты, как всегда, великолепен. Мне даже страшно подумать, сколько сердец ты разбил за свои двадцать восемь лет.
– Что вы, Агния, – сказал Слава, целуя ей руку, – никаких разбитых сердец, все только добровольно обласканные, – и они вдвоем захохотали, словно знали что-то, неизвестное другим.
– Ну что ж, – сказала Агния, отсмеявшись, – первый подарок вручен, и я в восторге.
– Прошу меня простить, что не сделал этого раньше, – извинился Слава, – но эта песня была написана моим братом Миколой, а я лишь положил стихи на музыку и исполнил. Так что подарок прозвучал, любимая Агния, от нас двоих.
– Что ж, принимается, – согласилась она легко, – Микола, стихи, как всегда, великолепны. Конечно, не настолько, как исполнение и мелодия, но все же. Наверное, я наберусь сил и почитаю твои книги. Как думаешь, не разочаруюсь в тебе?
– Я буду рад и надеюсь оправдать ваши надежды, – ответил Микола.
Он, как и Беата, сидел на диване и не принимал участия в украшении елки.
– А вы не любимчик в семье, – шепнула ему на ухо Беата, когда внимание переключилось на подарок Мирона.
– Мне это не важно, – ответил он, но Беата поняла, что он врет, причем, возможно, даже самому себе.
– Мирон нарисовал, – послышалось протяжное. И молодой человек с внешностью ангела протянул лист размера А3. На нем был изображен снежный лес с соснами, укутанными снегом, как ватой, с березами, голыми и словно замерзшими, и с тонкой тропинкой, на которой неведомый зверь оставил свои следы. Это было настолько красиво и настолько завораживающе, что Беата, не подумав, ляпнула:
– А откуда у нас, недоумка, такой талант?
Слава богу, что никто, кроме Миколы, ее не услышал, потому как Агния хвалила рисунок громко и от души.
– Вот как можно быть такой бессердечной? – посетовал Микола.
– Наверное, в очереди за сердечностью вы стояли впереди меня и от жадности все разобрали. Меньше разглагольствований, больше информации, – сказала Беата, ее раздражал этот святоша.
– Мирон у нас художник, – начал объяснять Микола, – надо сказать, талантливый. В художественных школах педагоги им восхищались и прочили большое будущее. Агния же, глядя на него за мольбертом, любила тихо приговаривать: «Неужели я тебя нашла?»
– А вы подслушивали и завидовали? – усмехнулась Беата.
– Подслушивал – нет, а завидовал – да, – честно ответил Микола. – Я писатель, и натура у меня писателя, поэтому я очень люблю наблюдать за людьми, за их повадками, словами, поступками, чтобы потом создавать свои образы. Ну и я всегда мечтал, чтоб она смотрела на меня такими глазами, как смотрит на него.
– Какими?
