«Романок! — вспомнила Валентинка. — А где же девочки?» И тотчас почувствовала, что на неё кто-то смотрит. Валентинка приподнялась, оглянулась. Солнечные полосы на стенах стали ярко-жёлтыми, на замороженных стёклах заиграли огоньки. Солнечный денёк начинался на улице!
А из угла, из-за спинки грубой деревянной кровати любопытными глазами глядела на неё рыжеватая девчонка. Светлые косички, будто рогульки, торчали кверху.
Валентинка узнала Таиску.
— А твои тётеньки ушли! — сказала Таиска.
Валентинка встревоженно оглядела избу:
— Ушли? А меня… А я как же?
— А ты у нас будешь жить. Мне мамка сказала. Тебе хочется у нас жить?
— Не знаю. Мне всё равно.
— А ты фашистов видела? Они страшные?
Валентинка молчала. Когда начинали говорить про немцев, у неё каменело сердце. Но Таиска не унималась:
— А немцы прямо к вам в дом пришли, да?…
Из кухни появилась мать.
— Это кто здесь про немцев затеял? — сердито сказала она. — Больше разговоров не нашли? Картошка сварилась, вставайте чистить!
Потом подошла к Валентинке и ласково спросила:
— Отогрелась?
Таиска живо соскочила с постели и растолкала Грушу. Груша поднялась лениво. Она была пухлая, белая, похожая на булку. Она одевалась, а сны всё ещё снились ей. Далёкими глазами посмотрела она на Валентинку: может, и Валентинка ей тоже снится?
Девочки уселись возле чугуна с картошкой. Над чугуном поднимался горячий пар.
— Мамка, гляди-ка! — шепнула Таиска, показывая на Грушу.
Груша в полусне вместо ножа взяла ложку и водила ею по картошине. Мать и Таиска громко рассмеялись.
Груша очнулась, бросила ложку и сказала:
— Тогда пусть и Валентинка встаёт картошку чистить. Старшие чистят, а она нет?
— Вставай, дочка, пора! — сказала мать.
Валентинка с сожалением вылезла из-под тулупа. Она умылась над кадкой и тоже подошла к чугуну.
Как чудно! Чужая женщина зовёт её дочкой. Значит, и Валентинка должна называть её мамой?
Валентинка чистила горячую картошку, обжигала пальцы, а сама то и дело взглядывала на хозяйку. Худенькая женщина с гладкими светло-русыми волосами. На лбу у неё три морщинки. Сквозь рыжеватые ресницы весело поглядывают яркие синие глаза. Может быть, она добрая… Только совсем, совсем не похожа она на молодую черноволосую Валентинкину маму.
«Мама! Мамочка!..»
Дверь хлопнула. Кто-то вошёл в избу. Валентинка оглянулась и чуть не уронила картошину. Лохматый старик, который пригрезился ей вчера, стоял у порога и снимал полушубок.
— Кто это? — прошептала она.
— Это наш дедушка, — ответила Таиска. — Отцов отец.
Какие густые белые у него кудри! И какие косматые брови, даже глаз не видно!
Вот таким стариком пугали Валентинку, когда она была совсем маленькая: «Если будешь плакать, придёт старик с мешком и заберёт тебя!» Теперь она будет жить у этого старика в доме и называть его дедушкой. А он, как видно, сердитый…
Мать поставила на стол блюдо картошки со шкварками.
Романок почувствовал вкусный запах и сразу поднял вихрастую голову:
— Ишь какие! Сами едят, а меня не зовут!
— Спать-то и не евши можно, — ответил дед.
Но Романок уже соскочил с печки.
Валентинка не знала, куда ей садиться.
— Садись к окошку! — шепнула ей Таиска.
Валентинка села. Это было самое удобное место: и никто не толкает, и можно в проталинку заглядывать на улицу.
— Мамка! — вдруг закричала Груша. — Ну посмотри, она на моё место села!
— Ну и что ж! — ответила мать. — Пусть сидит.
— Нет, не пусть! Я всегда там сижу! Уходи оттуда, постарше тебя есть!
Валентинка молча встала. Но когда она хотела сесть на табуретку, которая стояла рядом, Романок закрыл её руками:
— Не садись! Это я принёс!
— Иди сюда, — сказала мать Валентинке, — садись рядом со мной. Да руки-то, не стесняйся, протягивай. Бояться тебе некого, ты теперь здесь не чужая.
Валентинка ждала, когда ей дадут тарелку. Но никаких тарелок не подали на стол, а все ели прямо из большой миски. Ложки у неё тоже не оказалось. Она сидела молча, положив руки на колени, и не знала, что делать.
— Ты что же не ешь? — спросила мать. — У нас зевать некогда, как раз без завтрака останешься.
Романок и Таиска переглядывались и потихоньку смеялись чему-то.
— Ты что же это, видно, картошку не любишь? — сказал дед. — Ну, да ведь у нас не город. Колбасу не продают.
Валентинка сидела опустив голову. Она думала, что это ей нарочно не дали ложку и теперь смеются. Может, ей встать и уйти из-за стола?
— Да у неё ложки нет! — догадалась Груша. — Куда же она ложку дела? Ведь я всем подала.
— Как так нету? — живо сказала Таиска. — Да вот она лежит.
И она отодвинула хлебную ковригу, за которой притаилась деревянная ложка.
— Это что ещё? — закричала мать. — Что за фокусы?… Валентинка, возьми ложку да хлопни её по лбу, чтоб ей в другой раз неповадно было!
И тут же сама хотела хлопнуть Таиску. Но девчонка живо юркнула под стол.
— Вот и сиди там! — сказала мать. — Мало тебе над Романком мудрить, так теперь к другой привязалась?… А ты, Валентинка, что сидишь, как курица? Видишь — ложки нет, кричи: «Дайте мне ложку!» Разве можно себя в обиду давать?
