– Я бывал здесь много раз и обожаю это место! Раньше здесь был городской театр «Принсипал», но Дали переделал его в театр-музей одного гения – самого себя! – восторженно говорил Вахтанг Илларионович, озирая причудливые статуи с хлебными батонами на головах и подпорками-костылями, установленными на крыше. – Музей не случайно притягивает к себе людей неординарных, творческих. Это место силы. Мистический магнит. Встретиться за столько километров от дома! Это в высшей степени символично! Я, так сказать, заочно, в аудитории, рассказываю своим студентам обо всех этих красотах и, раз уж мы встретились у стен театра-музея, не могу не предложить вам небольшую экскурсию.
– Интересно послушать, – согласился Прохор.
– Когда-то эта площадь называлась Гала-Сальвадор Дали. Видите, – преподаватель тронул Кристину за плечо и приобнял за талию, – плитки на мостовой образуют лучики, сходящиеся к своему геометрическому центру – сцене, накрытой куполом?
– Вижу, – откликнулась Кристина, внимательно наблюдая за реакцией супруга на заигрывания искусствоведа.
– В этом пространстве, – взахлеб продолжал профессор, не выпуская локоть Кристины из ухоженных пальцев и не торопясь убрать руку с ее талии, – в пространстве, служащем как бы преддверием к вершине творчества Дали, храму его духа, его любимому детищу – я говорю о театре-музее, – художник расставляет знаки своих пристрастий и навязчивых идей. Вот, взгляните, – профессор выпустил Кристинин локоть и описал освободившейся рукой широкий полукруг, указывая на возвышающуюся на постаменте схематичную скульптуру человека, выкрашенную золотом и держащую на голове что-то загадочное, отдаленно напоминающее слипшуюся рыбью икру. – Это атом, – в голосе искусствоведа послышался неподдельный восторг. – Элемент образной системы Дали. Также наука в творчестве художника представлена скульптурой «Памяти Ньютона». А академическое искусство – тремя скульптурами Мейсонье. Их мы увидим позже. Символом же новаторства стал «Обелиск телевидения» Вольфа Фостеля. Вы, Кристиночка, как раз на него смотрите.
– Вот этот вот монстр с телевизором во лбу? – Кристина кокетливо ткнула пальчиком в гигантскую голову во дворе музея, отлично просматривающегося с улицы сквозь прутья забора.
– Нет, деточка, то, на что вы указываете, инсталляция, принадлежащая самому Дали, – ласково поправил рассказчик. – Фостель правее.
– Все это очень интересно, – озабоченно протянул Прохор, и по всему было заметно, что он отнюдь не разделяет восторгов искусствоведа, – однако слишком жарко. Надеюсь, в музее кондиционеры работают?
Не дождавшись ответа от погруженного в созерцание «Обелиска телевидения» профессора, инвестор обернулся к Марине.
– Полагаю, что да, – смешавшись под его пристальным взглядом, откликнулась девушка.
– Тогда не понимаю, чего мы здесь стоим, – Прохор недовольно поморщился. – Нужно уходить.
– Позвольте, куда уходить? – растерялся застигнутый врасплох искусствовед, сдергивая с носа солнечные очки и принимаясь тереть темные стекла полой льняной рубашки. – Мы уже изрядно продвинулись вперед!
– Не вижу в этом никакого смысла, – категорично отрезал Биркин, наблюдая, как новый знакомый водружает очки на тонкую переносицу горбатого носа. И, подхватив жену под локоток, устремился к воротам музея, на ходу обронив: – Присоединяйтесь к нам! Ну же! Скорее!
Через минуту Прохор, потряхивая солидным бумажником и шурша банкнотами, уже договаривался с администратором музея, а еще через пару минут проводил всю компанию через служебный вход. Они прошли сквозь вестибюль, потянув на себя стеклянные двери с утюгами вместо ручек, и Вахтанг Илларионович, словно завороженный, остановился перед огромными окнами, за которыми открывались феерические декорации внутреннего двора.
– В голове не укладывается, как взрослый человек, пусть даже художник, мог на полном серьезе создавать такую ерунду, – хихикнула подошедшая к искусствоведу Кристина.
– Что конкретно вы имеете в виду? – уязвленно проговорил ее бывший преподаватель. – Если вы, душа моя, про фигуру в центре двора, то это «Великая Эсфирь», тянущая цепями колонну Трояна из автомобильных шин. А если про мраморный бюст под перевернутой лодкой, то это «далинизированный» «Раб» Микеланджело, поддерживаемый костылями и укрываемый черным зонтом Галы. Вот вы смеетесь, Кристиночка, а, по мнению Дали, это величайший сюрреалистический памятник в мире.
Кристина окинула быстрым взглядом торчащие из стен театра-музея пластиковые манекены, чередующиеся с обугленными балками, рукомойниками и гротескными чудовищами, которые состояли из улиток, камней с мыса Креус, веток платанов, обломков горгулий из церкви святого Петра, кусков разбитых блюд и старых ящиков от мебели. Скользнув глазами по инсталляциям, она устремилась к институтской подруге, оставив профессора прислушиваться к звукам музыки Вагнера, приглушенно доносящимся из сада.
