Ан нет. Теперь все это пошло прахом. Кончились бальные платья и туфельки, которые заказывали непременно им в тон, кончилось подкрашивание губ и капельки духов за ушами. Все утонуло в море, поглотившем тело отца.
…И опять горло перехватил болезненный спазм, который, как она по глупости думала, больше не должен был повториться. Повернувшись, она почти бегом бросилась прочь – прочь от себя самой, но разве тут убежишь? Альтия отчаянно моргала глазами, сдерживая слезы.
Более или менее взяв себя в руки, она замедлила шаг. И огляделась по сторонам.
Она стояла прямо перед витриной магазинчика, принадлежавшего Янтарь.
И опять по позвоночнику пробежал холодок нехорошего предчувствия. Как и прежде, Альтия не смогла бы внятно сказать, какая такая опасность могла ей грозить со стороны скромной ремесленницы. Эта женщина даже не принадлежала к старым семействам. Она просто резала дерево. Резала во имя Са. Просто дерево. И продавала сделанные украшения. Но опасность тем не менее имела место совершенно определенно.
Альтия внезапно решила, что надо ей в конце концов зайти и взглянуть, что за диковины продает эта Янтарь. Она схватилась за дверную ручку так решительно, словно та была сплетена из жгучей крапивы. И стремительно вошла в магазинчик.
Внутри было прохладнее, чем на улице. И после яркого солнца казалось почти совсем темно. Когда глаза попривыкли, Альтия увидела, что лавочка обставлена с изысканной простотой. Пол – струганые сосновые доски. И полки – из самого простого дерева. Изделия, которыми торговала Янтарь, были разложены по полкам на квадратиках темной материи. Лишь самые замысловатые ожерелья висели на стене за прилавком. А еще там и сям стояли глиняные чаши с россыпью деревянных бусин всех мыслимых цветов и оттенков.
Кстати, Янтарь продавала не только украшения. Альтия увидела деревянные чаши и большие плоские блюда, вырезанные с редким изяществом, подчеркивавшим нарядный узор древесины. Деревянные кубки, способные украсить стол любого короля. Гребни для волос из ароматного дерева… И ни единая вещь не была склеена из отдельных кусочков. Янтарь умела разглядеть внутри древесины законченную форму – и попросту отсечь лишнее, а потом довести до совершенства резьбой и полировкой. Вот стул, изваянный из цельного обрубка ствола. Альтия никогда прежде не видела ничего подобного. У стула отсутствовали привычные взгляду ножки; в стволе было выточено нечто вроде просторного дупла, в котором мог с большим удобством расположиться человек.
На этом-то стуле – или, лучше сказать, внутри его – сидела сама Янтарь. Сидела, изящно подогнув колени, и лишь кончики обутых в сандалии ступней выглядывали из-под кромки длинного одеяния.
Альтия даже вздрогнула: кажется, она некоторое время в упор смотрела на Янтарь, не замечая ее. «Наверное, это из-за цвета ее кожи, глаз и волос. Да и одежда… Все медово-янтарное, в точности как древесина ствола».
Золотая женщина посмотрела на Альтию и вопросительно подняла бровь. Потом негромко спросила:
– Ты хотела видеть меня?
– Нет, – ляпнула Альтия, ненароком выболтнув сущую правду. И попыталась спасти положение, высокомерно добавив: – Я, собственно, заглянула посмотреть деревянные украшения, о которых все говорят.
Янтарь кивнула:
– Тем более что ты такой знаток дерева.
Она произнесла это очень ровным голосом. Ну и как следовало понимать ее слова? Как угрозу? Как насмешку? Как самое обычное замечание? Альтия так и не поняла. А не поняв – рассердилась. Да что она вообще себе позволяет, эта ремесленница? Эта резчица, эта выскочка, эта мелкая торговка из тех, которых понаехало тут? Как она – во имя Са! – смеет так разговаривать с дочерью старинной семьи? Ибо Альтия сама по праву рождения принадлежала к торговцам Удачного…
И она излила всю ярость и разочарование, скопившиеся за эти несколько дней, сказав:
– Ты, должно быть, имеешь в виду мой живой корабль?
Самые простые слова, но каков был тон! Только распоследняя дура не поняла бы, что именно Альтия желала сказать.
Янтарь вконец огорошила ее, спросив:
– Стало быть, в Удачном уже узаконили рабство?
По тонкому лицу резчицы, как и прежде, ровно ничего невозможно было понять. И вопрос свой она задала так, словно он закономерно вытекал из сказанного Альтией.
– Конечно нет, – вспыхнула та. – Пусть калсидийцы придерживаются своих грязных обычаев, если больно охота. Удачный их никогда не признает.
– Естественно. Но тогда… – последовала очень краткая пауза, – тогда как же ты называешь живой корабль «твоим»? Как может быть у тебя в собственности живое и разумное существо?
– Проказница «моя» в том же смысле, в каком я называю «моей» собственную сестру. Мы – семья.
Альтия не выговаривала слова, она их выплевывала. Она сама не смогла бы объяснять, откуда взялась охватившая ее внезапная ярость.
– Понятно. Семья. – Плавное, льющееся движение – и Янтарь поднялась.
