– Я тогда была совсем маленькая… Дело было вскорости после того, как умерли мальчики. Помнится, Давад к нам пришел… Папа плакал, а я пряталась за дверью. Вы все сидели здесь, в этой комнате. Я хотела войти, но боялась. Папа никогда прежде не плакал. И я слышала, как Давад Рестар на чем свет стоит клял торговцев из чащоб. Он говорил: «Подкапывая город, они вырыли эту заразу». У него ведь и жена умерла, и дети. И еще он сказал…
– Я помню, – неожиданно перебила Роника. – Я помню, что он говорил. Но ты тогда была еще слишком мала, чтобы понять: это он сболтнул от горя. От очень страшного горя…
Роника покачала головой, в ее глазах стояла безысходность – отражение тех жутких дней.
В подобные минуты человек городит такое, чего на самом деле совсем не имеет в виду. Такое, что в обычной жизни ему и в голову-то не придет. Ну и Даваду было просто необходимо обвинить кого-то в своих утратах. И он начал все валить на торговцев из чащоб. Но он давно это пережил.
Кефрия набрала в грудь воздуха:
– А правда ли, что его сын…
– Что там? Что такое?! – вдруг вскрикнула Роника.
Кефрия мгновенно смолкла, и обе они замерли, все обратившись в слух. Роника распахнула глаза, настороженно прислушиваясь.
– Прозвучало как гонг… – прошептала Кефрия в тишине.
Право, жутковато было услышать гонг жителей Дождевых чащоб, как раз когда они про них говорили! Кефрии почудилось также, что в коридоре прозвучали чьи-то шаги. Она дико покосилась на мать и вскочила на ноги. Роника подоспела к двери почти одновременно с дочерью. Кефрия распахнула дверь… Но за порогом никого не было – лишь Малта как раз исчезала в дальнем конце.
– Малта! – резко окликнула Кефрия.
– Да, мама? – Девочка вновь выглянула из-за угла.
На ней была ночная рубашка, она держала в руках чашку и блюдце.
– Почему ты разгуливаешь по дому в такой поздний час? – спросила Кефрия требовательно.
Малта подняла в руках чашку.
– Мне не спалось, и я себе ромашкового чаю заварила.
– А ты не слышала такого странного звука с полминуты назад?
Малта пожала плечами:
– Не знаю… Мне показалось, может, кошка что-нибудь уронила?
– А может, и нет, – пробормотала Роника беспокойно.
Она протиснулась мимо Кефрии и отправилась на кухню. Кефрия последовала за нею. Следом, все так же держа свою чашку, двинулась любопытная Малта.
На кухне было темно, только тлели прикрытые угли. Знакомые запахи придавали ощущение безопасности: угли, еда, дрожжевой дух теста, поставленного подниматься, – утром собирались печь хлеб. Роника разожгла свечу, прошла к внешней двери и растворила ее. Внутрь хлынул холодный воздух зимней ночи, по кухне призраками заклубился туман…
– Кто там? – спросила Кефрия громко.
Свеча трещала на сквозняке.
– Никого нет… уже, – мрачно ответила мать.
Она вышла из двери и стояла на холодном крыльце. Вот она огляделась, а потом, нагнувшись, подняла что-то. Вернулась на кухню и плотно притворила дверь.
– Что там такое? – хором спросили Малта и Кефрия.
Роника поставила свечу на стол. И положила подле нее маленькую деревянную шкатулку. Присмотрелась к ней… и, повернувшись к внучке, строго сощурилась:
– Подписано – Малте.
– В самом деле? – вскричала та восторженно. – Что там? От кого?
И она ринулась к столу, горя предвкушением. Как она любила сюрпризы!
Но бабушка твердо накрыла посылочку рукой, не дав Малте ее схватить. Это означало отказ.
– Насчет того, «что там», – проговорила она ледяным тоном, – так это, я полагаю, сновидческая шкатулка. В Дождевых чащобах это традиционный подарок при ухаживании.
Кефрия почувствовала, как дало перебой ее сердце. Ей стало трудно дышать. Малта же пыталась вытащить шкатулку из-под бабкиной ладони.
– Что в ней? – требовала она. – Отдай ее мне!
– Нет. – В голосе Роники прозвучала вся ее властность. – Пойдем-ка с нами в кабинет твоего дедушки. Тебе придется дать некоторые объяснения, милочка!
И, подхватив шкатулку, Роника покинула кухню.
– Мама, ну это же несправедливо! Она подписана – мне! Ну пускай бабушка ее отдаст! Мама! Мама?
Кефрия обнаружила, что тяжело опирается на стол. Она медленно выпрямилась.
– Малта… Ты слышала, ЧТО только что сказала бабушка? Любовный подарок! Как может такое быть?
Малта пожала плечами с преувеличенным недоумением.
– Понятия не имею! Я даже не знаю, от кого это и что там внутри! И вообще, что я могу сказать о подарке, на который бабушка даже посмотреть мне не дает?
– Пойдем в кабинет, – вздохнула Кефрия.
Малта бросилась бегом вперед матери. К тому времени, когда Кефрия вернулась в кабинет, ее дочь уже вовсю спорила с бабушкой.
– Но почему мне даже посмотреть нельзя? – доказывала она. – Она ведь для меня предназначена, шкатулка эта!
